– Отчего ж, взгляну, только чаи распивать с ними не собираюсь.
– Ну что ж, – вздохнула Конни, голубые, словно дымкой подернутые глаза неотрывно смотрели на мужа, но видела она не его, а кого-то другого.
– У вас в комнате еще уютнее, – встряла миссис Болтон, – а миссис Флинт даже свободнее себя будет чувствовать без сэра Клиффорда.
Да, у нее, конечно же, есть любовник, обрадовавшись душой, подумала миссис Болтон. Но кто он? Кто? Может, миссис Флинт принесет и отгадку.
В тот вечер Конни не стала принимать ванну. Его запах, его пот, оставшийся у нее на теле, – как самые дорогие реликвии, почти что святыни.
Неспокойно было на сердце у Клиффорда. Он не отпустил Конни после ужина, а ей так хотелось побыть одной. Но она лишь пытливо взглянула на мужа и подчинилась.
– Чего бы тебе хотелось? – натянуто спросил он. – Поиграть в карты? Или чтобы я почитал вслух? Или еще чего-нибудь?
– Вслух почитай.
– Что хочешь: стихи или прозу? Может, пьесу?
– Почитай из Расина, – попросила Конни. Когда-то это было его коньком, он читал Расина с истинно французским шиком, сейчас же блеску поубавилось, он это чувствовал и досадовал. С куда большим удовольствием он послушал бы радио. А Конни шила крохотное шелковое платьице – из своего старого желтого – для дочки миссис Флинт. Она успела выкроить его еще до ужина и сейчас, не слушая громогласного чтеца, безмолвно сидела, а в душе разливалось тихое благоговение.
Изредка его нарушали редкие всполохи страсти – точно отголоски малинового звона.
Клиффорд что-то спросил ее о Расине, и смысл едва не упорхнул от нее вслед за словами.
– О да! Конечно! – кивнула она и посмотрела мужу в лицо. – Это и впрямь великолепно!
И снова его пронзил страх перед этим горящим взором ярко-синих глаз, перед этим внешним тихим спокойствием. Никогда не видел он жену такой. Теперешняя Конни буквально завораживала, не было сил противиться ее чарам, ее колдовской аромат одурманил и сковал Клиффорда. Он продолжал читать (а что еще ему оставалось!), гнусавя и грассируя, а ей казалось, что это ветер гудит в дымоходах. Ни одного слова из Расина она так и не поняла.
Тихое благоговение поглотило ее, точно весенний лес, с радостным вздохом тянущий ветви с набухшими почками навстречу солнцу, теплу. И рядом с ней в этом лесу мужчина, даже имени которого она не знает.
Его несут вперед чудесные сильные ноги, меж ними – чудесная тайна мужского естества. В каждой клеточке своего тела ощущала она этого мужчину, в каждой капельке крови – его дитя. Мысль об этом нежила и согревала, как лучи закатного солнца.
Ни рук своих, ни ног, ни глаз не помня, Ни золота волос…
Она – дубрава, темная и густая, и на каждой ветке бесшумно лопаются тысячи и тысячи почек. И в сплетении ветвей, что есть ее тело, притихли, заснули до поры птицы желания.
А Клиффорд все читал, булькали и рокотали непривычные звуки. До чего ж он чудной! До чего ж он чудной: склонился над книгой, хищник, но образован и культурен; инвалид, но широк в плечах. Какое странное существо. Все, словно у ястреба, подчинено сильной, несгибаемой воле. Но ни искорки тепла, ни единой искорки! Он из тех грядущих страшилищ, у которых вместо души лишь тугая пружина воли, холодной и хищной. Конни стало страшно, она даже поежилась. Но в конце концов лучик жизни, слабый, но такой теплый, пересилил страх в душе: Клиффорд и не догадывается пока, что к чему.
Чтение оборвалось. Конни испуганно вздрогнула, подняла голову и испугалась пуще прежнего: Клиффорд неотрывно смотрел на нее; в белесых глазах затаилось что-то жуткое и ненавидящее.
– Спасибо тебе большое! Ты прекрасно читаешь Расина, – тихо проговорила она.
– А ты почти так же прекрасно слушаешь, – безжалостно укорил он и, помолчав, спросил: – А что это ты шьешь?
– Платьице для дочки миссис Флинт.
Он отвернулся. Ребенок! Все мысли у нее только о ребенке! Одержимая!
– Ну что ж, – значительно произнес он, – каждый находит в Расине то, что ищет. Чувства упорядоченные, заключенные в красивую форму, значительнее чувств стихийных.
Конни смотрела на него во все глаза, но взгляд был отсутствующий, он что-то скрывал.
– Ты, безусловно, прав, – только и сказала она.
– Современный мир лишь опошлил чувства, выпустив их за определенные рамки. Во все времена существовали ограничения, их-то нам сейчас и не хватает.
– Верно, – кивнула Конни, думая о самом Клиффорде. Как зачарованно слушает он радио, и у диктора чувств не больше, чем у истукана. – Люди только притворяются, на самом же деле ничего-то они не чувствуют. Одни лишь выдумки.
Он, видно, изрядно устал. Вечернее бдение над книгой так утомительно. С большим бы удовольствием он полистал работы по угледобыче, или поболтал бы с управляющим, или послушал бы радио.
Вошла миссис Болтон, принесла два стакана молока с солодом: Клиффорду – чтобы лучше спал, Конни – чтобы избавиться от худобы. Таково было ее нововведение.
Конни выпила молока, слава богу, можно теперь уйти. Хорошо, что не приходится ей укладывать Клиффорда в постель. Она поставила мужнин пустой стакан на поднос, взяла его и пошла к двери.
