– Да, ваша милость. А что еще помнить-то? Дети подрастут – и до свидания. А муж, муж – он твой, навсегда. Но люди и память о нем хотели бы убить во мне. Даже собственные дети. Да что тут сказать! Может, когда-нибудь мы с ним и расстались бы. Но чувства, с ними ничего не поделаешь. Уж лучше совсем не знать любви. Да только гляжу я на этих бедняжек, не знавших мужниной ласки, такие они несчастные, обделенные, как бы ни наряжались, как бы ни задирали носа. Нет уж, моя судьба все-таки лучше. А людей я не очень-то уважаю. Нет, не очень.
Конни пошла в лес сразу после второго завтрака. День был поистине прекрасен, в траве пестрели солнечные головки одуванчиков, белые как снег маргаритки. Орешник стоял окутанный зеленым кружевом мелких жатых листочков, прошитый сухими прошлогодними сережками. Росли, теснясь, вверх и вширь ярко-желтые бальзамины. И примулы, невидные, застенчивые примулы, уже цвели тяжелыми розоватыми гроздьями. Сочно-зеленый ковер гиацинтов ощетинился бледными пиками бутонов; там и здесь раскрывал свои коробочки водосбор; верховая тропа вспенилась незабудками; под кустами белеют хрупкие скорлупки яиц, только что покинутых птенцами. На кустах, на деревьях – набухшие бутоны, всюду опять занималась жизнь.
Егеря не было в охотничьей сторожке. Все было исполнено миром, в загоне бегали крепкие коричневые цыплята. Конни очень хотелось повидать его, и она свернула на тропинку, ведущую к его дому.
Дом стоял на опушке леса, залитый солнцем. Двери распахнуты настежь, по обе стороны цветут пучки махровых нарциссов; вдоль дорожки слева и справа розовые и красные маргаритки. Залаяла собака, и навстречу выбежала Флосси.
Дверь распахнута настежь! Значит, он дома. Солнце ярко освещало сквозь дверь красный кирпичный пол. Подойдя ближе, она увидела Меллорса в окно: он сидел за столом в легкой рубашке и ел. Собака тявкнула раз-другой и слабо завиляла хвостом.
Он встал, подошел к двери, вытирая рот красным платком и дожевывая кусок.
– Можно войти? – спросила она.
– Входите.
Половина комнаты была залита солнцем, пахло бараньей отбивной, зажаренной в духовке; духовка все еще стояла на выступе очага, рядом на листке бумаги – сковородка. В очаге потрескивает небольшой огонь, решетка опущена; чайник на ней уже завел свою песенку. На столе – тарелка с картошкой и остатками отбивной, хлеб в плетеной хлебнице, соль, синий кувшин с пивом. Вместо скатерти – белая клеенка. Егерь встал, лицо его было в тени, солнце в дальний угол не доставало.
– Вы опоздали с завтраком, – сказала она. – Садитесь и ешьте!
Она села на простой стул у двери на самое солнце.
– Я ездил в Атуэйт, – сказал он и тоже сел, но к еде не притронулся.
– Пожалуйста, ешьте, – сказала она. Он не шевельнулся.
– Кушать будете? – спросил он. – Может, чашку чаю? Чайник кипит. – Он привстал со стула.
– Сидите, я сама налью, – сказала Конни, поднявшись.
Вид у него был невеселый, она явно мешала ему.
– Заварной чайник и чашки там, – указал он на старый угловой буфетик, – а чай на каминной доске над вами.
Она взяла черного цвета чайник, сняла с полки жестяную банку с чаем, ополоснула чайник кипятком и секунду помешкала, не зная, куда выплеснуть воду.
– Вылейте за дверь, – сказал он, видя ее нерешительность. – Вода чистая.
Подойдя к двери, Конни выплеснула воду на дорожку. Как здесь было славно, покойно, настоящий лесной край. Дубы опушились охряными листочками; красные маргаритки – точно красные бархатные пуговицы, рассыпанные на зеленом ковре. Она глянула на сточенный временем каменный порог – теперь его мало кто переступает.
– Как здесь хорошо! – сказала она. – Так красиво и тихо. Все полно покоя и жизни.
Он наконец принялся за еду, но ел медленно, без всякой охоты; Конни чувствовала – он выбит из колеи. Она молча заварила чай и поставила чайник на боковую полочку в очаге, как делают местные хозяйки. Он отодвинул тарелку и пошел в глубь дома. Послышался стук защелки, скоро он вернулся, неся масло и тарелку с сыром.
Конни поставила на стол две чашки – их и было всего две.
– А вы выпьете чашку чаю?
– С вашего позволения. Сахар в буфете, и сливки там же. Молоко в кладовке.
– Можно я уберу вашу тарелку? – спросила Конни.
– Как хотите, – сказал он, глянув на нее с легкой усмешкой, медленно жуя хлеб с сыром.
Конни пошла в моечную, куда воду подавал насос. Дверь слева вела, очевидно, в кладовую. Открыв задвижку, она улыбнулась: вот что он называет кладовкой – длинный, узкий, побеленный внутри шкаф. Но там все-таки умещалась бочка пива, посуда и кое-какая еда. Конни отлила немного молока из желтого кувшина и вернулась в комнату.
– Где вы берете молоко? – спросила она.
– У Флинтов. Они оставляют для меня в конце заповедника бутылку. Там, где мы встретились.
Но он явно был выбит из колеи. Конни разлила чай и взяла из буфета молочник со сливками.
– Мне без молока, – сказал он и в тот же миг насторожился, взглянув на дверь: ему послышался снаружи какой-то шорох. – По мне, лучше бы затворить дверь.
– Может, не надо? Вряд ли кто-нибудь придет.
– Шанс один из тысячи, но ручаться все же нельзя.
