– Мне? – И прибавил изменившимся тоном: – Нравится. И вы это знаете.
Да, она знала.
Конни встала, взяла шляпку.
– Мне пора идти, – сказала она.
– Идите, конечно.
Ей хотелось, чтобы он протянул руку, коснулся ее, сказал что-нибудь, но он молчал в почтительном ожидании.
– Спасибо за чай, – сказала она.
– Не смею благодарить вашу милость за оказанную честь – мне и моему очагу.
Конни пошла по дорожке, ведущей в лес, а он стоял в дверях, и легкая усмешка чуть кривила его губы. Флосси, задрав хвост, бросилась было вдогонку. Конни шла медленно, не шла, а тащилась, чувствуя, что он смотрит ей вслед, улыбаясь непонятной улыбкой.
Она вернулась домой расстроенная. Ее задели его слова, что она пользуется им в своих целях, потому что ведь, в сущности, это была правда. И в ней опять заговорили противоречивые чувства – возмущение и потребность скорее помириться с ним.
За чаем Конни была молчалива и рано удалилась наверх. Она себе места не находила. Надо не мешкая на что-то решиться. Вот возьмет и пойдет прямо сейчас в сторожку. А если его там нет? Что ж, может, оно и к лучшему.
Конни незаметно выскользнула из дома через заднюю дверь и пошла в лес, все еще пребывая в унынии.
У самой сторожки она вдруг почувствовала сильнейшее смущение. Его она увидела сразу: он стоял нагнувшись, в одной рубашке, и выгонял из загона кур, вокруг которых путались фазанята, крепенькие, еще немного неуклюжие, но поизящнее обыкновенных цыплят.
Конни пошла прямо к нему.
– Видите, я пришла, – сказала она просто.
– Вижу, – ответил он, выпрямляясь и глядя на нее с заметным удивлением.
– Вы выпускаете кур? – спросила она.
– Выгоняю. Не выгонишь – сами не пойдут. Им и голод нипочем. У несушек, вишь, одно на уме – как бы чего с птенцами не приключилось.
Бедняжки куры, вот он, инстинкт продолжения рода! Слепая материнская привязанность! И ведь им все равно, чьи яйца высиживать. Конни поглядела на них с жалостью. Оба беспомощно молчали.
– Пойдем, что ли, в сторожку, – сказал он наконец.
– А вы этого хотите? – спросила она неуверенно.
– Ну так что, идем, нет?
И она пошла с ним. Он затворил дверь, и стало совсем темно; как в те разы, засветил несильно фонарь.
– У вас ничего нет под платьем? – спросил он.
– Ничего.
– Тогда и я разденусь.
Он постелил одеяла, одно оставил сбоку, чтобы накрыться. Конни сняла шляпу, тряхнула волосами. Он сел, разулся, снял носки, стянул вельветовые брюки.
– Ложитесь! – велел он, стоя в одной рубашке. Она молча повиновалась, он лег рядом и натянул на обоих одеяло.
– Ну вот, – проговорил он.
Закатал вверх ее платье до самой груди и стал нежно целовать соски, лаская их губами.
– Вот славно-то! – сказал он, потеревшись щекой о ее теплый живот.
Конни тоже обняла его; но ей вдруг стало страшно: она испугалась его гладкого, худого тела, которое оказалось таким сильным и яростным. Все внутри у нее сжалось от страха.
– Славно-то как! – повторил он, вздохнув.
От этих его слов что-то в ней дрогнуло, ум в сопротивлении напрягся, ей неприятна была близость чужого тела, стремительность его движений. И страсть на этот раз не проснулась в ней. Ее руки безучастно обнимали его размеренно движущееся тело, она отвечала ему против воли; ей казалось, у нее открылся третий глаз и отрешенно следит за происходящим, – его прыгающие бедра, убыстряющиеся толчки казались ей смешными. Подскоки ягодиц, сокращение бедного маленького влажного пениса, – и это любовь! В конце концов, нынешнее поколение право, чувствуя презрение к этому спектаклю. Поэты говорят, и с ними нельзя не согласиться, что Бог, создавший человека, обладал, по-видимому, несколько странным, если не сказать злобным, чувством юмора. Наделив человека разумом, он навязал ему эту смешную позу, вселил слепую, неуправляемую тягу к участию в этом спектакле. Даже Мопассан назвал его «унизительным». Мужчина презирает половой акт, а обойтись без него не может.
Холодный, насмешливый, непостижимый женский ум оценивал происходящее со стороны; и хотя она лежала податливо, ее так и подмывало рвануться и сбросить с себя мужчину, освободиться от его жестких объятий, от этой абсурдной пляски его бедер, ягодиц. Его тело представлялось ей глупым, непристойным, отталкивающим в своей незавершенности. Ведь нет сомнения, что дальнейшая эволюция отменит этот спектакль.
Тем не менее, когда все скоро кончилось и он лежал, замерев, очень далекий, канувший за пределы ее разумения, сердце ее заныло. Он уходил от нее, отступал, как отливная волна, кинувшая на берегу ненужный ей камешек. Рыдание вдруг сотрясло ее, и он очнулся.
– Ты чего? – сказал он. – Ну не сладилось в этот раз, бывает.
Значит, он понял! Рыдания ее стали безудержны.
– Чего убиваться-то! – продолжал он. – Раз на раз не приходится.
– Я… я не могу тебя любить, – захлебывалась она слезами.
– Ну и ладно. Реветь-то чего! Никто тебя не понуждает любить.
Он все еще держал руку на ее груди. Конни же сразу разомкнула руки. Его слова не утешили ее: она плакала навзрыд.
– Ну-ну, – говорил он. – Вишь, как бывает: то густо, то пусто.
