И он принялся опять за свои ботинки.
– Если она тебе не нравится, зачем ты ее здесь держишь? Отдал бы жене.
– Она взяла из дома все, что хотела, – сказал он, неожиданно улыбнувшись. – А это оставила.
– Тогда почему ты ее не снимешь? Как воспоминание?
– Нет. Я никогда на нее не гляжу. Я даже забыл, что она здесь висит. Она здесь с первого дня, как мы сюда въехали.
– А почему бы ее не сжечь?
Он опять повернулся и взглянул на фотографию. Она была в чудовищной коричневой с золотом рамке. С нее смотрел гладко выбритый, напряженный, очень молодой парень в довольно высоком воротнике, а рядом – пухлая, с задиристым лицом девушка, с взбитыми завитыми волосами, в темной атласной блузке.
– Неплохая мысль, – сказал он.
Стащив наконец ботинки, он надел шлепанцы, затем встал на стул и снял фотографию. Под ней на бледно-зеленых обоях осталось более яркое пятно.
– Пыль можно не вытирать, – сказал он, поставив фотографию к стене.
Принес из моечной молоток с клещами. И, сев на тот же стул, принялся отдирать бумагу с другой стороны рамы, вынул гвоздики, удерживающие заднюю планку; работал он аккуратно, со спокойной сосредоточенностью, так характерной для него.
И наконец-то, сняв планку, извлек самое фотографию.
– Вот каким я тогда был, – проговорил он, вглядываясь с изумлением в забытый снимок. – Молодой пастор-тихоня и бой-баба.
– Дай я посмотрю.
На фотографии он был весь чистенький, гладко выбритый, опрятный. Один из тех чистеньких молодых людей, каких было много лет двадцать назад. Но и тогда, свидетельствовала фотография, глаза у него смотрели живо и бесстрашно. А женщина была не просто «бой-баба»; несмотря на тяжелый подбородок, в ней была своя женская привлекательность.
– Такие вещи нельзя хранить, – сказала Конни.
– Так вообще сниматься нельзя!
Поломав о колено паспарту вместе с фотографией на мелкие кусочки, он аккуратно положил их на огонь, проговорив при этом: «Как бы не загасить».
Стекло с задней планкой по-хозяйски отнес наверх. Затем несколькими ударами молотка разбил раму, усеяв пол осколками гипса. Все не спеша собрал и отнес в моечную.
– Завтра сожгу, – сказал он, вернувшись. – А то сейчас задохнемся.
Наведя порядок, он опять сел.
– Ты любил жену? – спросила Конни.
– Любил? А ты любила сэра Клиффорда?
Но Конни не дала себя сбить:
– Она тебе нравилась?
– Нравилась? – усмехнулся он.
– Может, она тебе и сейчас нравится?
– И сейчас? – Он посмотрел на нее, подняв брови. – Я даже подумать о ней не могу, – тихо проговорил он.
– Почему?
Но он только помотал головой.
– Тогда почему вы не разведетесь? Она ведь может в один прекрасный день вернуться.
Он остро взглянул на нее:
– Она обходит меня за тысячу миль. Она ненавидит меня сильнее, чем я ее.
– Вот увидишь, она еще вернется к тебе.
– Никогда. С этим покончено. Смотрю я на нее, и с души воротит.
– Ты еще с ней столкнешься. По закону вы муж и жена – да?
– Да.
– Ну вот. Значит, она вернется. И тебе придется взять ее обратно.
Он пристально поглядел на нее. Потом как-то странно тряхнул головой:
– Ты, наверное, права. Даже возвращаться сюда было глупо. Но тогда все ополчилось против меня. И деваться мне было некуда. Нашему брату порой лихо приходится. Да, ты права. Надо было давно развестись. Вот разведусь и буду опять свободен. Но как я ненавижу все эти суды, судейских крючков. А без них развода не получить.
Он стиснул зубы, так что заходили желваки. А Конни слушала и радовалась в душе.
– Я, пожалуй, выпью чашку чая, – сказала она.
Он встал заварить чай. Но лицо его не смягчилось.
Уже сидя за столом, она спросила его:
– Почему ты на ней женился? Она совсем простолюдинка. Миссис Болтон рассказывала мне про нее. Она никогда не могла понять, что ты в ней нашел.
Он опять пристально посмотрел на нее и сказал:
