– Полагаю, что придется его толкать, – наконец высказался Клиффорд с напускным sang froid[25].
Никакого ответа. На отрешенном лице Меллорса не дрогнул ни один мускул, точно он и не слышал. Конни с беспокойством взглянула на него. Клиффорд тоже обернулся.
– Вы не согласитесь, Меллорс, потолкать нас до дома? – высокомерно произнес он. – Надеюсь, я не сказал вам ничего обидного, – прибавил он с явной неприязнью.
– Ну что вы, сэр Клиффорд! Хотите, чтобы я толкал ваше кресло?
– Если вас это не затруднит.
Егерь подошел, взялся за поручень, толкнул. На этот раз кресло не поддалось. Заело тормоза. Начали дергать, нажимать, егерь опять снял ружье и куртку. Теперь уже Клиффорд молчал. Приподняв задок кресла, егерь сильным ударом ноги попытался освободить колеса. Но и это не помогло. И он опустил кресло. Клиффорд сидел вцепившись в подлокотники. У егеря от тяжести перехватило дух.
– Не смейте этого делать! – воскликнула Конни.
– Пожалуйста, помогите мне, дерните колесо, – попросил он ее.
– Ни за что! Не смейте больше поднимать кресло. Вы надорветесь, – сказала она, краснея.
Но он, посмотрев ей в глаза, повелительно кивнул. И она подчинилась. Егерь поднял кресло, она с силой дернула, и кресло качнулось.
– Ради бога, осторожнее! – испугался Клиффорд.
Но ничего страшного не произошло, а тормоз отпустило. Егерь подложил камень под колесо и сел на скамейку передохнуть: сердце у него бешено колотилось, от лица отлила кровь, он был на грани обморока. Конни поглядела на него и чуть не заплакала от возмущения. Опять воцарилось молчание. Она видела, как дрожат его руки, лежащие на коленях.
– Вам плохо? – спросила она, подойдя к нему.
– Нет, конечно! – почти сердито ответил он.
Тишина стала мертвой. Белокурый затылок Клиффорда не двигался. Даже Флосси стояла, точно окаменев. Небо все сильнее заволакивало тучами.
Наконец Меллорс вздохнул и высморкался в большой красный платок.
– Никак силы не вернутся после воспаления легких, – сказал он.
И опять никто не отозвался. Конни подумала, сколько же сил съело воспаление легких, если он надеялся без труда поднять это кресло с весьма увесистым Клиффордом. Только бы его здоровье не подорвалось совсем.
Егерь поднялся, опять взял куртку, перекинул ее через поручень кресла:
– Вы готовы, сэр Клиффорд?
– Я жду вас.
Меллорс нагнулся, убрал из-под колеса камень и налег всем телом на поручень. Таким бледным Конни никогда не видела его. И таким отрешенным. Клиффорд был довольно плотный мужчина; а подъем довольно крутой. Конни встала рядом с егерем.
– Я тоже буду толкать! – сказала она.
И принялась толкать с силой, какую женщине придает злость и негодование. Коляска пошла быстрее. Клиффорд обернулся.
– Это так уж необходимо? – спросил он.
– Да! Ты что, хочешь убить человека? Если бы ты не упрямился и сразу позволил толкать…
Но она не окончила фразы – стала задыхаться. Толкать коляску оказалось не так-то легко.
– Потише, потише, – проговорил идущий рядом мужчина, чуть улыбнувшись глазами.
– А вы уверены, что не надорвались? – спросила она; внутри у нее все клокотало от ярости.
Он помотал головой. Конни взглянула на его узкую загорелую руку. Эта рука ласкала ее. Она никогда раньше не приглядывалась к его рукам. В них был тот же странный внутренний покой, который исходил от всего его существа. И ей так захотелось взять сейчас его руку и крепко сжать. Душа ее рванулась к нему: он был так молчалив, так недосягаем. А он вдруг ощутил, как ожила, напряглась в нем плоть. Толкая коляску левой рукой, правую он опустил на ее белое округлое запястье и стал ласкать. И точно огненный язык лизнул его сверху вниз вдоль спины. Конни быстро нагнулась и поцеловала его руку. И все это в присутствии холеного недвижного затылка Клиффорда.
Добравшись до верха, остановились, к радости Конни, передохнуть. У нее нет-нет и мелькала мысль: хорошо бы эти два мужчины стали друзьями, один – ее муж, другой – отец ребенка, чего бы не поладить. Но теперь она убедилась в полной несбыточности этой надежды. Эти мужчины были противопоказаны один другому, несовместимы, как огонь и вода. Они готовы были стереть друг друга с лица земли. И Конни первый раз в жизни осознала, какое тонкое и сложное чувство ненависть. Первый раз она отчетливо поняла, что ненавидит Клиффорда, ненавидит лютой ненавистью. Она бы хотела, чтобы он просто перестал существовать. И что странно: ненавидя его, честно признаваясь себе в этом, она чувствовала освобождение и жажду жить. «Да, я ненавижу его и жить с ним не буду», – пронеслось у нее в голове.
На ровной дороге егерю было нетрудно одному толкать кресло.
Чтобы продемонстрировать полнейшее душевное равновесие, Клиффорд завел разговор о семейных делах: о тетушке Еве, живущей в Дьепе, о сэре Малькольме, который спрашивал в письме, как Конни поедет в Венецию – с ним в поезде или с Хильдой в ее маленьком авто.
– Я, конечно, предпочитаю поезд, – сказала Конни. – Не люблю длинные поездки в автомобиле, летом такая пылища. Но мне бы хотелось знать и мнение Хильды.
– А она, наверное, захочет ехать с тобой.
