Конни вернулась к себе в комнату, бросила пижаму на смятую постель. Надела тонкую ночную сорочку, поверх – шерстяное платье, всунула ноги в легкие туфли и накинула пальто. Она готова идти; если кто встретится, она вышла подышать воздухом перед сном. Если попадется кто-нибудь утром на обратном пути, она гуляет по росе до завтрака, по обыкновению. Единственная опасность – вдруг кто-нибудь зайдет ночью к ней в спальню. Но это вряд ли случится – один шанс из ста.
Беттс еще не запер двери. Он запирает дом в десять вечера, а отпирает в семь утра. Конни выскользнула из дому неслышно, никем не замеченная. В свете полумесяца виднелись очертания кустов, деревьев, но ее серое пальто сливалось с ночными тенями. Она быстро шла по парку, занятая не предстоящим свиданием, а той бурей, что кипела в ее груди. С такой бурей на любовные свидания не ходят. Но а la guerre comme а la guerre![27]
Не доходя до калитки, она услыхала скрип щеколды. Значит, он стоял там под покровом ночной тьмы, среди деревьев, и видел, как она шла.
– Ты пришла рано, как обещала, – раздался из темноты голос. – Все в порядке?
– Все.
Он тихонько затворил калитку и направил луч фонарика на темную землю, высвечивая лепестки цветов, которые еще не закрыли на ночь свои чашечки. Они шли медленно, поодаль друг от друга.
– Ты ничего не повредил себе утром, когда толкал это кресло?
– Нет, конечно!
– А воспаление легких оставило какие-нибудь последствия?
– Ничего страшного. Сердце стало пошаливать, и легкие не такие эластичные. Но это дело обыкновенное.
– Значит, тебе нельзя делать тяжелой работы?
– Изредка можно.
Конни опять погрузилась в сердитое молчание.
– Ты ненавидишь Клиффорда? – наконец проговорила она.
– Ненавижу? Нет, конечно. С какой стати питать такие вредные чувства? Я хорошо знаю этот тип. На таких людей не надо обращать внимания.
– А что это за тип?
– Тебе он лучше известен, чем мне. Это моложавый, немного женственный мужчина, начисто лишенный мужского естества.
– А что это значит?
– То и значит. Секса для них не существует.
Конни задумалась.
– По-твоему, все дело в этом? – спросила она с легким раздражением.
– Если у мужчины нет мозгов, он дурак, если нет сердца – злодей, если нет желчи – тряпка. Если же мужчина не способен взорваться, как туго закрученная пружина, мы говорим – в нем нет мужского естества. Это не мужчина, а пай-мальчик.
Конни опять задумалась.
– Выходит, Клиффорд – пай-мальчик?
– Да, и к тому же несносен, как все такие мужчины.
– А ты, конечно, не пай-мальчик.
– Не совсем.
Наконец вдали засветился огонек. Конни остановилась.
– У тебя огонь? – спросила она.
– Я всегда оставляю свет, когда ухожу.
Дальше пошли рядом, не касаясь друг друга. Чего ради она идет к нему, не переставала спрашивать себя Конни.
Он открыл дверь, они вошли, и он сейчас же запер дверь на задвижку. «Как в тюрьме», – мелькнуло в голове у Конни. Чайник на огне выводил свою песню, стол был уже накрыт.
Она села в жесткое кресло у очага, наслаждаясь теплом после ночной прохлады.
– Я сниму туфли, они насквозь мокрые, – сказала она и поставила ноги в чулках на решетку, начищенную до блеска. Меллорс принес из кладовки хлеб, масло и копченые языки. Конни скоро согрелась, сняла пальто, он повесил его на дверь.
– Что будешь пить: какао, кофе или чай? – спросил он.
– Ничего не буду, – ответила она, взглянув на чашки, стоявшие на столе. – А ты что-нибудь съешь.
– Я тоже не хочу. Вот собаку пора кормить. – Он без смущения затопал по кирпичному полу и положил в миску еды. Собака тревожно взглянула на него и отвернулась.
– Что морду воротишь? Это твоя еда. Давай, матушка, ешь, не капризничай.
Он поставил миску на коврик у лестницы, а сам сел на стул, стоявший у стенки, и стал снимать гетры с ботинками. Но собака не стала есть, подошла к нему, села и, задрав морду, жалобно уставилась на него.
Он медленно расстегивал пряжки на гетрах. Собака еще ближе подвинулась к нему.
– Что с тобой? Ты нервничаешь потому, что в доме чужой? Но это просто женщина. Так что иди и трескай что дали.
Он погладил собаку по голове, и она потерлась мордой о его колено. Он медленно, мягко подергал длинное шелковистое ухо.
– Иди! – приказал он. – Иди и ешь свой ужин. Иди!
Он придвинул стул, на котором сидел, к коврику, где стояла миска; собака не спеша подошла к ней и стала есть.
– Ты любишь собак? – спросила Конни.
– Не сказал бы. Слишком они ручные, слишком привязчивы.
Наконец он стянул гетры и стал расшнуровывать тяжелые ботинки. Конни отвернулась от огня. Как убого обставлена комната! И только одно украшение – увеличенная фотография молодой четы на стене; по-видимому, он с женой, лицо у молодой женщины вздорное и самоуверенное.
– Это ты? – спросила Конни.
Он повернулся чуть не на девяносто градусов и взглянул на фотографию, висевшую у него над головой:
– Да! Это мы перед свадьбой. Мне здесь двадцать один год.
Он смотрел на фотографию пустыми глазами.
– Тебе она нравится? – спросила Конни.
– Нравится? Конечно, нет! Мне она никогда не нравилась. Жена настояла, чтобы мы сфотографировались вот так, вместе.
