– Нет, я, конечно, во что-то верю. Я верю в сердечное тепло. Верю, что нет настоящей любви без сердечного тепла. Я уверен – если мужчина обладает женщиной и в душе у обоих нежность, все будет хорошо. А вот если любить с холодным сердцем – это идиотизм, это смерть.
– Но ты ведь чувствуешь ко мне нежность? Ты не просто так меня любишь?
– Я не хочу больше любить. Мое сердце холоднее остывшей картошки.
– Ах, ах. – Она поцеловала его и шутливо прибавила: – Давай мы его sautées[29].
Он рассмеялся.
– Я не преувеличиваю, – сказал он, выпрямившись на стуле. – Полцарства за нежность! А женщинам надо не это. Даже тебе, чего уж греха таить. Ты любишь острую любовную игру, но сердце у тебя остается холодным, хоть ты и делаешь вид, что на седьмом небе от счастья. Где твоя нежность ко мне? Ты относишься ко мне с опаской. Как кошка к собаке. Повторяю, любви нужна нежность. Тебе нравится близость с мужчиной, не спорю. Но ты возводишь эту близость во что-то мистическое, сверхценное. Только затем, чтобы польстить своему тщеславию. Собственное тщеславие важнее для тебя во сто крат любого мужчины, твоей близости с ним.
– Но я то же самое могу сказать о тебе. Твой эгоизм безграничен.
– Да? Ты так думаешь? – сказал он, заерзав на стуле, как будто хотел встать. – Давай тогда расстанемся. Я скорее умру, чем буду еще раз обладать женщиной, у которой вместо сердца ледышка.
Она соскользнула с его колен, и он встал.
– А ты думаешь, мне это очень приятно?
– Думаю, что нет, – ответил он. – Посему иди-ка ты спать наверх. А я буду спать здесь.
Конни посмотрела на него. Он был не просто бледным, он был белый как снег, брови нахмурены, далекий, как Северный полюс: мужчины все одинаковы.
– Но я не могу вернуться домой раньше утра, – сказала она.
– И не надо. Иди наверх. Уже четверть первого.
– Не пойду, – сказала она.
– Тогда мне придется уйти из дому, – сказал он и начал натягивать ботинок.
Конни оторопело глядела на него.
– Подожди, – едва выговорила она. – Скажи, что с нами происходит?
Он продолжал, нагнувшись, зашнуровывать ботинок. Бежали секунды. У Конни потемнело в глазах, она стояла как в беспамятстве, глядя на него невидящими глазами.
Затянувшееся молчание становилось невыносимым. Он поднял голову. Конни стояла как потерянная, с широко открытыми глазами. И его точно ветром подхватило: он вскочил, хромая, подбежал к ней, как был, в одном ботинке, схватил на руки и крепко прижал к себе, хотя все внутри у него исходило болью. Он держал ее на руках, а она все смотрела на него…
Рука его скользнула ей под платье и ощутила гладкую теплую кожу.
– Ласонька моя, – шептал он, – ласонька. Зачем нам ругаться? Я люблю тебя, такую гладенькую, шелковую. Только не перечь мне больше. Мы всегда будем вместе.
Конни подняла голову и посмотрела на него.
– Не сердись, – сказала она тихо. – Какой от этого толк? Ты правда хочешь быть со мной? – Она взглянула ему в глаза открыто и твердо.
Он перестал гладить ее, отвернулся. И замер, как будто окаменел. Потом заглянул ей в самые зрачки и, чуть насмешливо улыбнувшись, сказал:
– Давай скрепим нашу любовь клятвой!
– Скрепим, – ответила она, и глаза ее вдруг увлажнились.
– Знаешь старинную клятву: гроб, могила, три креста, не разлюбим никогда.
Он опять улыбнулся, в глазах у него плясали шутливые искорки, от недавнего уныния не осталось и следа.
Она тихо плакала; он опустил ее на коврик у очага и прямо на полу овладел ею. И сразу у обоих растопилось сердце. Тут же заторопились наверх, в спальню: становилось прохладно, да и они изрядно помучили друг друга. Конни легла и всем телом прильнула к нему, чувствуя себя маленькой, защищенной, и оба сейчас же заснули добрым, покойным сном. Они спали не шелохнувшись до первого луча, вспыхнувшего над лесом.
Он проснулся первым, в комнате мягкий полусвет, занавески задернуты. В лесу оголтело щебечут дрозды. Утро обещает быть прекрасным. Пора вставать – уже половина шестого. Как крепко ему спалось! Занимается новый день. Его женщина – нежная, любящая – спит, свернувшись калачиком. Он коснулся ее рукой, и она раскрыла синие изумленные глаза, улыбаясь еще в полусне его лицу.
– Ты уже проснулся? – спросила она.
Он глядел ей в глаза. Улыбался и целовал ее. Вдруг она быстро поднялась и села.
– Только подумать, что я у тебя, – сказала она. Оглядела чисто побеленную крошечную спальню, скошенный потолок, слуховое окно, занавешенное белыми шторами. Комната была совсем пустая, если не считать маленького желтого комода, стула и не очень широкой белой кровати, в которой она спала с ним эту ночь.
– Только подумать, мы с тобой здесь вместе, – сказала она, глядя на него сверху.
Он лежал, любуясь ею, поглаживая ее груди сквозь тонкую ткань сорочки. Когда он спокоен и ласков, лицо у него такое красивое, совсем мальчишеское. И глаза такие теплые. А уж Конни радовала юностью и свежестью распустившегося цветка.
– Я разденусь, – сказала она, захватив в горсть тонкую батистовую ткань и потянув через голову. Она сидела в постели, обнажив удлиненные золотистые груди. Ему доставляло удовольствие покачивать их, как колокольчики.
