– И ты сними свою пижаму, – сказала она.
– Э‑э, нет.
– Да! Да! Сними, – приказала она.
И он снял старенькую ситцевую пижамную куртку, штаны. За исключением ладоней, запястий, лица и шеи, кожа его везде была молочно-белой; сильное, мускулистое тело изящно. Он опять показался ей ошеломляюще красивым, как в тот день, когда она нечаянно подглядела его умывание.
Золотые лучи ударили в задернутую занавеску. Конни подумала – солнце спешит приветствовать их.
– Отдерни, пожалуйста, шторы, – попросила она. – Слышишь, как поют птицы. Впусти скорее к нам солнышко.
Он соскочил с постели, нагой, тонкий, белотелый, и пошел к окну, немного нагнулся, отдернул шторы и выглянул наружу. Спина была изящная, белая, маленькие ягодицы красивы скупой мужской красотой, шея, тонкая и сильная, загорела до красноты.
В этом изящном мальчишеском теле скрыта была внутренняя сила, не нуждавшаяся во внешнем проявлении.
– Но ты очень красив! – сказала Конни. – Такая чистота, изящество! Иди ко мне, – протянула она к нему руки.
Он стыдился повернуться к ней. Поднял с пола рубашку и, прикрыв наготу, пошел к ней.
– Нет! – потребовала Конни, все еще протягивая к нему тонкие красивые руки. – Я хочу тебя видеть!
Рубашка упала на пол, он стоял спокойно, устремив на нее взгляд. Солнце, ворвавшееся в низкое оконце, озарило его бедра, поджарый живот и темный, налитый горячей кровью фаллос, торчащий из облачка рыжих вьющихся волос. Она испуганно содрогнулась.
– Как странно, – проговорила она медленно. – Как странно он торчит там. Такой большой! Такой темный и самоуверенный. Значит, вот он какой.
Мужчина скользнул взглядом вдоль своего тонкого белокожего тела и засмеялся. Волосы на груди у него были темные, почти черные. А внизу живота ярко рыжели.
– И такой гордый, – шептала она смятенно. – Такой высокомерный. Неудивительно, что мужчины всегда держатся свысока! Но он красив. И независим. Немножко жутко, но очень красиво! И он стремится ко мне! – Конни прикусила нижнюю губу в волнении и страхе. Мужчина молча глядел на свою тяжелую неподвижную плоть.
– Эй, парень, – сказал он наконец тихо. – Ты в своем праве. Можешь задирать голову сколько хочешь. Ты сам по себе, я сам по себе, верно, Джон Томас? Вишь, выискался господин. Больно норовист, похлеще меня, и лишнего не лалакает. Ну что, Джон Томас? Хочешь ее? Хочешь свою леди Джейн? Опять ты меня задумал угробить. И еще улыбается! Ну скажи ей: «Отворяйте ворота, едет государь!» Ах, скромник, ах, негодник. Ласоньку он захотел. Ну скажи леди Джейн: хочу твою ласоньку. Джон Томас и леди Джейн – чем не пара!
– Не дразни его, – сказала Конни, пододвинулась к краю кровати, обняла его стройные матовые бедра, притянула их к себе, так что груди коснулись его напрягшейся плоти, и слизнула появившуюся каплю.
– Ложись, – велел он. – Ложись и пусти меня к себе.
Он торопился, а когда все кончилось, женщина опять обнажила мужчину – еще раз взглянуть на загадку фаллоса.
– Смотри, какой он маленький и мягкий. Маленький, нераспустившийся бутон жизни. И все равно он красив. Такой независимый, такой странный! И такой невинный. А ведь он был так глубоко во мне. Ты не должен обижать его, ни в коем случае. Он ведь и мой тоже. Не только твой. Он мой, да! Такой невинный, такой красивый, – шептала Конни.
Мужчина засмеялся:
– Блаженны узы, связавшие сердца родством любви.
– Да, конечно, – кивнула Конни. – Даже когда он такой мягкий, маленький, я чувствую, что до конца жизни привязана к нему. И какие славные у тебя тут волосы! Совсем, совсем другие.
– Это шевелюра Джона Томаса, не моя. Эге! – воскликнул мужчина, потянувшись чуть не до боли во всем теле. – Да ты никак опять за свое? А ведь корнями-то ты врос в мою душу. Другой раз просто не знаю, что с тобой и делать. Он ведь себе на уме, никак ему не потрафишь. Вместе тесно, а врозь скучно.
– Теперь понятно, почему мужчины его боятся! – сказала Конни. – В нем есть что-то грозное.
По телу мужчины пробежала дрожь; сознание опять раздвоилось. Он был бессилен противиться неизбежному; а мышца его стала набухать, твердеть, расти, согласно извечному странному обыкновению. Женщина, наблюдая его, затрепетала.
– Бери его! Бери! Он твой, – велел мужчина.
Ее забила дрожь, сознание отключилось. Он вошел в нее, и ее затопили нежные волны острого, неописуемого наслаждения, разлившегося по всему телу. Блаженство все росло и наконец завершилось последней ослепляющей вспышкой.
Он услыхал далекие гудки «Отвальной» – семь часов утра, понедельник. Поежившись, зарылся головой в ее грудь, чтобы не слышать гудков.
А она даже не слышала гудка. Она лежала тихо, душа ее этим светлым утром отмылась до прозрачности.
– Тебе, наверное, пора вставать? – спросил он.
– Сколько времени?
– Только что прогудело семь.
– Да, наверное, пора, – сказала она недовольно: терпеть не могла внешнего принуждения.
Он сел и тупо уставился в окно.
– Ты ведь меня любишь? – спросила она спокойно.
Он поглядел на нее.
– Не знаешь, что ли? Чего же спрашивать, – с легким раздражением ответил он.
– Я хочу, чтобы ты не отпускал меня, – сказала она. – Оставил здесь.
