Да, сумасшествие, и только сумасшедшие могут преуспевать в этой индустриальной гонке. Но ведь он тоже был немного сумасшедшим. Во всяком случае, так думала Конни. Его одержимость угольными проблемами, его нескончаемые прожекты представлялись ей явным свидетельством безумия; именно безумие она считала источником его изобретательского вдохновения. Он делился с ней обширными планами, а она слушала его в изумлении, не прерывая. Когда поток слов иссякал, он включал радио и превращался в глухонемого, но было очевидно, что все его прожекты сидят в нем, точно туго закрученная пружина, и ждут своего часа.
По вечерам они с миссис Болтон пристрастились играть в двадцать одно по шести пенсов. Эта армейская азартная игра была для него еще одним способом ухода от действительности – интоксикацией безумия или безумием интоксикации, как угодно. Конни не могла это видеть и уходила спать, а Клиффорд и миссис Болтон с необъяснимым пылом резались в карты до двух или даже до трех утра. Миссис Болтон оказалась на редкость азартным игроком: подстегивали ее постоянные проигрыши.
Как-то она сказала Конни:
– Этой ночью я проиграла сэру Клиффорду двадцать три шиллинга.
– И он у вас взял эти деньги? – спросила, не веря своим ушам, Конни.
– Конечно, взял, ваша милость. Долг чести!
Конни дала обоим хорошую выволочку. В результате Клиффорд пожаловал своей неизменной партнерше еще сто фунтов в год, и она теперь могла проигрывать с легкой душой. А Конни пришла к выводу – в Клиффорде человек отмирает не по дням, а по часам.
Наконец она решилась сообщить ему о дне отъезда, который назначила в письме Хильда.
– Семнадцатого! – воскликнул он. – А когда ты будешь обратно?
– Самое позднее – двадцатого июля.
– Значит, двадцатого июля. Хорошо.
Он смотрел на нее странным пустым взглядом, не то с доверчивостью ребенка, не то с бесплодной хитростью старика.
– Ты меня не обманешь? – спросил он.
– Что?
– Ну вот ты сейчас уедешь. А обратно вернешься?
– Конечно. Без всякого сомнения, вернусь.
– Ну и прекрасно. Значит, двадцатого июля! – И опять туманно посмотрел на нее.
Как ни странно, он хотел, чтобы она уехала, завела там короткую интрижку, пусть и забеременела. Но он и опасался этой поездки.
А Конни помышляла лишь об одном – как бы совсем уйти от него. Решительный шаг будет сделан, когда все для того созреет: обстоятельства, Клиффорд, она сама.
Конни сидела в сторожке егеря и говорила с ним о поездке в Венецию.
– Вернусь и скажу Клиффорду, – сказала она, – что ухожу. И мы с тобой уедем. Им совсем не обязательно знать, что я ушла к тебе. Мы можем уехать в другую страну, ведь правда? В Африку или Австралию, да?
Ей очень нравился ее план.
– Ты когда-нибудь жила в колониях? – спросил он.
– Нет, а ты?
– Я жил в Индии, Южной Африке, Египте.
– А почему бы нам не поехать в Южную Африку?
– Можно и туда.
– Ты не хочешь туда?
– Мне безразлично. Безразлично, куда ехать, что делать.
– Но ты там не будешь счастлив? Почему? Мы не будем жить бедно. У меня есть своих шестьсот фунтов в год. Я уже выяснила. Это немного, но нам ведь хватит?
– Для меня это целое состояние.
– Ах, как будет чудесно!
– Но я должен сперва развестись, и ты тоже. Иначе будут осложнения.
Да, им было о чем подумать. В другой раз Конни расспрашивала его о прошлом. Они были в сторожке, за окном шел дождь, громыхало.
– А когда ты был офицером и джентльменом, ты был счастлив?
– Счастлив? Конечно. Я обожал моего полковника.
– Ты очень его любил?
– Да.
– И он любил тебя?
– Да. По-своему любил.
– Расскажи мне о нем побольше.
– Что о нем рассказывать? Он прошел в армии все ступеньки от рядового до полковника. Он любил армию. Не женился. Был старше меня на двадцать лет. Таких умных, образованных людей в армии единицы. Нрав у него был горячий, верно. Но офицер он был толковый. Сколько я помню, для меня он всегда был непререкаемым авторитетом. Я подчинялся ему во всем. И никогда не жалел об этом.
– Ты очень тяжело пережил его смерть?
– Я и сам тогда был на грани жизни и смерти. А когда очнулся и узнал, что полковника нет в живых, почувствовал, что какая-то часть моей души умерла. Но, в общем-то, я всегда знал, что дело кончится смертью. Все кончается смертью, если на то пошло.
Конни слушала в раздумье. Снаружи ударил гром; поистине разверзлись хляби небесные, а у них в утлом ковчеге тепло и уютно.
– Ты столько всего пережил в прошлом, – вздохнула Конни.
– Да. Мне порой кажется, что я уже раз-другой умирал. Ан нет, сижу сейчас здесь в предвкушении новых несчастий.
Конни напряженно вслушивалась и в его слова, и в звуки бушующей за окном грозы.
– А когда твой полковник умер, тебе и дальше нравилось быть офицером и джентльменом?
