– Я все поняла однажды вечером, после репетиции. То, чему суждено было случиться, уже читалось в их глазах, как в раскрытой книге. Я видела в них ложь и тайну. Радость, стыд, боязнь последствий. Его мучила совесть из-за меня, ее мучила совесть из-за мужа. Их начинала затягивать трясина. Я думала, как мне быть, надо ли припереть его к стенке, бросить его или проигнорировать происходящее. Ведь есть жены, которые игнорируют неверность мужей. Которые знают, что им надо просто ждать, чтобы победить. Спокойно, день за днем. Долгое ожидание, но вместе с тем уверенность, что, ожидая, они только становятся сильнее. Иногда любовница оказывается именно тем, что нужно, чтобы пара снова обрела друг друга. Мужчина становится более мужественным, женщина получает от этого радость, и искра между ними опять разгорается. В удовлетворенной семье наступает мир, а любовницу выбрасывают, как использованную промокашку. И она теряет все. Поэтому и женам, и любовницам нужно мыслить стратегически. Но мне не пришлось искать стратегии, когда Калисто влюбился, потому что эта женщина разбилась на машине. Врезалась в дерево, вот так вот просто – бах, и ее нет. Она вела машину, будучи сильно пьяной, да еще и слушала музыку на оглушительной громкости. Нашедший ее мужчина сказал, что под тем деревом все было мертво и немо, только радио грохотало вовсю, разрывая лесную тишину. По его словам, музыка разносилась на сотни метров. Думаю, это играли Gyllene tider или Europe. В общем, музыка, под которую никто не хотел бы умирать. Приехавшим на место аварии пожарным пришлось разрезать машину, чтобы извлечь тело. Кто-то сказал, что лицо и голова были разбиты всмятку, так что… а, ладно, неважно. А Калисто ничего не узнал, потому что мало кто знал об их тайне. Так что никто ему не рассказал о случившемся. В газетах об аварии написали без упоминания имен. Дни шли. Калисто бродил по дому, как бесприютный пес, а та женщина не отвечала ни на звонки, ни на эсэмэски. И вот однажды я получила отправленную нашим хором открытку. В ней сообщалось, что назначена дата похорон и мы будем на них петь. Сначала я подумала: «Чертова шлюха, я ничего не стану там играть». Второй мыслью было: «Как я скажу ему?» Я стояла, держа в руках открытку. Меня колотила дрожь. От сострадания. Да, именно так. Жизнь не всегда такова, какой кажется. Впрочем, сейчас уже все равно. Мне следовало его ненавидеть, а я чувствовала себя так, словно смотрю на казнь. Я крикнула из ванной: «Ханна Д. разбилась на машине. Наш хор будет петь на ее похоронах!» Он долго не откликался, а потом крикнул: «Вот как!» Через несколько минут хлопнула входная дверь. Наверное, он блуждал по городу. От безысходности бродил туда-сюда. А я сидела дома, у кухонного стола. Просто сидела, чистила апельсин, который потом положила на стол и так и не съела. Да и куда было Калисто идти? Ему некому было позвонить, не с кем поговорить, не у кого получить поддержку, в ее жизни он был никто. Его даже не позвали на похороны. А меня позвали. И через неделю я пошла в церковь, чтобы сыграть свою партию на виолончели. Закрытый гроб стоял у алтаря. В первых рядах сидели ближайшие родственники: ее сын и ее муж. Священник говорил и говорил, и, как всегда бывает на похоронах, кто-то дремал, кто-то плакал. Вдруг дверь церкви распахивается. Входит Калисто. Сначала просто стоит у входа. Все оборачиваются. «Что он здесь делает?» – думают они. – Уж не Калисто Рондас ли это, тот самый критик? Что он делает здесь?» А он идет по центральному проходу, пока не доходит до первого ряда. Священник молчит, и в церкви слышны только шаги Калисто. Он садится рядом с мужем и сыном Ханны Д. Люди начинают на них пялиться. Потом до них начинает доходить. Но он остается сидеть. Не обращает внимания на взгляды. На склонившиеся друг к другу головы, на всеобщее удивление. Мой муж с покрасневшими глазами просто сидит в первом ряду. Потому что он любил Ханну Д., и знает, что если кто в этой церкви и имеет право скорбеть, так это он. И во всем этом столько грязи и замешательства, но одновременно и чистоты. Люди таращатся и на меня. Это ведь меня обманули, и в этом присутствует доля стыда. Люди в церкви сложили два и два – они же не идиоты – и превратились в детективов, напавших на след. А меня охватило необычайное спокойствие. Я сидела, обхватив рукой виолончель, тепло моего тела передалось темному дереву. Я смотрела на Калисто и его пылающее лицо. И думала: «Что с нами делает жизнь?» Дирижер поднял руку. Запел хор. Я подняла смычок и заиграла. Я всегда играла так, как люди разговаривают в толпе. Без малейшей претензии быть услышанной, с единственным желанием оказаться частью чего-то большего. Но в тот раз я играла для Калисто и Ханны. Меня переполняла боль, но она словно перетекала в другое русло. Я играла ради чистой любви, хотя никогда в нее не верила, да и сейчас не верю. Едва ли я когда-то испытывала более сильное чувство, чем тогда. И хотя потом оно исчезло без следа и на его место пришло унижение, я до сих пор могу его вернуть. Я все еще способна почувствовать то, что чувствовала, сидя в церкви. Я точно помню, почему именно в тот момент я думала, что всегда любила Калисто.
