Я увидел, что книги нобелевских лауреатов стоят бок о бок с детективами и любовными романами в мягкой обложке. Кроме того, там были книги о психологии, астрологии, астрономии и буддизме. В голове у меня роилась тысяча вопросов. Когда она их читала? Когда она потеряла зрение? Что она думает о разных писателях? Как она читает теперь? Водит кончиками пальцев по страницам? Читает ли она в темной комнате? Меня всегда завораживала мысль, что слепые могут читать в темноте. Но выражение лица Милдред совсем не располагало к расспросам, поэтому я предпочел смолчать. Я тихо сидел и смотрел на нее, а она сидела напротив с сосредоточенным видом. Так прошло несколько минут. Наконец я посмотрел на часы и понял, что мы сидим молча почти семь минут. Я кашлянул и спросил, все ли в порядке. Милдред подняла голову:
– Вы пришли сюда, чтобы что-то узнать о духовном мире. Но вы можете оставить себе ваши деньги, потому что я вообще ничего не вижу.
–
– В том, что вас окружает. В поле. Оно пустое. Как будто оно ждет чего-то, и в это время ничего не может произойти.
– Как затишье перед бурей? – уточнил я.
– Или как пляж перед цунами.
– Простите?
– Когда вода покидает пляж и остается голый песок. До того, как нахлынет огромная волна.
Я попытался истолковать выражение ее лица и решил, что она выглядит ровно так, как должна в моем представлении выглядеть гадалка, которая вытащила из колоды карту, предвещающую смерть.
– Я все-таки ничего не понял.
– Это может зависеть от многих вещей, – пояснила Милдред. – Обычно что-нибудь видишь. Всегда. Какую-нибудь картину. Но я вижу только большое облако, вроде пепла или дыма. Внутри этого облака наверняка скрыто множество вещей, событий, которые случатся. Но, к сожалению, я не могу их разглядеть.
Я глубоко вздохнул и подумал, что совершенно неважно, видит она что-то или нет, потому что я все равно в это не верю. Я пришел в их дом только для того, чтобы увидеть ее, а не для гадания. Конечно, досадно, что у нее не получилось что-либо разглядеть, но это не играло никакой роли. Так я сказал себе. А ее я со смешком, прозвучавшим как-то металлически, спросил:
– Вы полагаете, я… умру?
– Умрете? Нет. Это что-то другое, произойдет нечто, из-за чего вы изменитесь. И вы что-то напишете, но я не вижу, что именно.
Я подумал: может быть, со мной произойдешь ты, Милдред Рондас. Может быть, со мной произойдешь ты, и благодаря тебе я снова начну писать.
– Мой муж – критик.
– О, – сказал я.
В открытое окно подул прохладный ветерок.
– Когда он вернется домой?
– Он сейчас спит там, наверху.
Я посмотрел на потолок.
– Я тоже пишу, – сказал я.
– Да. О сексе, не так ли?
– Нет. Я пишу не о сексе. Я пишу о любви.
– Так говорят все мужчины. Но на самом деле они пишут только о мужчинах. О мужчинах и сексе.
Я рассмеялся. Я понимал, о чем говорит Милдред. Вот и оно. Лживое представление злобного мужчины о мире.
– Проблема в том, – сказал я, – что, если мужчина пишет о чем-то кроме мужчин, то это политика. Я бы с огромным удовольствием писал о чем-то другом. Я бы с огромным удовольствием писал о женщинах, гомосексуалах, карликах или инвалидах. Или о делопроизводителях, темнокожих, коммунистах или фашистах. Я бы охотно писал обо всех этих группах, если бы я таким образом принес какую-то пользу. Проблема в том, что, если ты хочешь рассказать историю, то есть только одна незапятнанная позиция – белого гетеросексуального мужчины. Это единственная бумага, на которой, так сказать, не пропечатано никакого фонового рисунка.
Я чуть не добавил, что, пиши я о ком-то вроде самой Милдред, это тоже было бы политикой. Но по ее выражению лица я понял, что утомил ее своими речами, и потому смолчал. Цель моего визита заключалась не в том, чтобы продемонстрировать свою правоту.
– Но кто знает, – сказал я вместо этого. – Однажды я, возможно, решу написать так, словно не было никакого фона.
– Эту книгу я бы, наверное, купила.
Тогда я напишу ее, захотелось мне крикнуть. Если ты захочешь ее прочитать, я ее напишу! Но тут на верхнем этаже раздались шаги.
– Что ж, – сдержанно улыбнувшись, сказала Милдред. – Заходите как-нибудь снова.
Она встала и пошла к двери, а я скоро уже снова шел по газону, чтобы вернуться на свою тропинку.
