Он счастливо улыбнулся ей:
— Не бойся. Если я от тебя на скалу-камень удирал, то не обижу и теперь. Устои-им!.. — пообещал он.
Все сомнения, все камни с души были сняты. От жаркой благодарности к нему она прижалась к его плечу и, плача счастливыми слезами, принялась целовать его в загорелую мощную грудь.
Поцеловав в пушистый затылок и её, он радостно спросил:
— Хочешь вина?
— А у тебя что, есть?! — обрадовалась она.
— Есть. Всё — вон в большой сумке! И еда, и стаканы. Даже большой чайник с водой, чтобы не возвращаться в посёлок. Мне хотелось побыть с тобой целый день вместе.
— Правда?! И мне хотелось целый день. Только я…
— Что ты?
— Боялась тебя.
— А теперь?
— Не боюсь.
— Ну, спасибо…
Они выпили немного вина и, счастливые, стали целоваться. Никого не было, только коршун в голубом небе, да ветерок, нагретый солнцем, ласково прикасался к ним. Людмила не знала себя, и "завелась", как и вчера. Он это почувствовал и, положив её на спину, осторожно гладил. Потом, ещё осторожнее, сладко касаясь нагих мест, принялся снимать с неё купальник. Она и хотела этого, и сопротивлялась. Потом, чувствуя, что больше не выдержит, выдохнула:
— А без этого — разве нельзя?..
Он покорился ей тут же:
— Можно, конечно. Я не дикарь, и всё помню. Только не выдержал вот… хотя и обещал. Прости, пожалуйста… — Он отвернулся, чтобы не смотреть, как она будет приводить себя в порядок. Да смущён был и сам. Потом, словно оправдываясь, не поворачиваясь к ней, начал глухо рассказывать, как потерял в юности медсестру Верочку, а 2 года назад и ещё одну женщину. О биотоках, которые идут от родственных душ. О том, что это бывает очень редко в жизни. И что вот эти же токи он почувствовал теперь от неё, и испугался, что потеряет её тоже.
— Понимаешь, у меня это — от любви. От редкостного чувства, а не от… ну, потребности, что ли. Мне невыносимо, что ты скоро уедешь, и я не увижу больше тебя! — В голосе его звучали боль и страдание. Пальцы нервно разминали сигарету. — Ты у меня — последняя родная душа. Бог троицу любит…
Людмилу так и окатило волной тепла и нежности. Забывая, что противоречит себе, тихо произнесла:
— Андрюшенька, прости меня! Это — не твоя вина, просто я — дура. Раздень меня, я тоже живой человек…
Он снял с неё лиф от купальника, потом, осторожно целуя её, снял нижнюю часть, и она почувствовала, как в неё входит такое блаженство и счастье, что стала постанывать и помогать ему всё более бурно, закрыла глаза, чтобы не стыдиться. Шептала:
— Андрюшенька, мне хорошо! Родненький, только ты прервись, пожалуйста… когда у тебя подойдёт…
Вечером они встретились на танцевальной площадке. Однако не танцевали, а только послушали музыку и ушли целоваться. Под звёздами, не ощущая никаких забот, они медленно брели к морю. Было легко и радостно на душе. Людмила дала себе зарок, будет грызть себя хоть до самых костей, но — потом. А пока не стоит портить себе краткого, неожиданно свалившегося счастья. Вот уж разъедутся, тогда… Ну, предала мужа. Хорошего, ни в чём не повинного человека. Значит — подлая. Хотя предала — не ради животного чувства. А полюбила. И тоже хорошего. Может быть даже ещё лучше. Что же теперь, топиться? Конь о 4-х ногах, да и то… Она же, хоть и подлая, но не бросает своего мужа. Не отнимает у него ребёнка. Да и не споткнётся больше. И никуда больше одна ездить не будет. Значит, незачем и рассказывать мужу о своей измене. Только терзать человеку душу. Для обоих будет хуже. Главное — это самой покаяться. Раз уж оказалась такой распутной. Покаяться перед собственной совестью. А пока — всё равно ведь уже согрешила! — незачем портить себе последние счастливые дни. Отгрешить до конца, чтобы не осталось чувства неудовлетворенности и желания повторить всё ещё раз. Словом, Людмила и грызла себя, и одновременно жалела, что мало осталось дней — раньше надо было начать всё. Вот такое странное было у неё раскаяние. Даже подумала: "Сплошное я противоречие, а не человек!" И тут же вспомнила соседок по комнате: "А другие?.."
Однако утешения в этой мысли себе не нашла. "Другие" — твари давно. Может быть, родились такими. А вот, что сама "тварь", это сознавать было тяжко. Да и при чём тут "другие"? Каждый должен отвечать за себя.
"Нет, лучше всего — сейчас не думать обо всём этом совсем. Лучше — потом…"
Вечером из моря вышла луна. Морской залив начал тускло отсвечивать. На фоне чистого и теперь посветлевшего неба темнели зубчатые вершины гор. И хотя на душе поначалу было пакостно, постепенно, рядом с Андреем, она перестала думать о плохом. Настроение у неё выровнялось, и она воскликнула:
— А жить всё-таки приятно, да?
— Да, — ответил он серьёзно и глухо.
В горы они уходили теперь каждый день. Стараясь не думать о предательстве, Людмила отдавалась своей запоздалой любви с такой страстью и так часто, что Андрей ей признался однажды:
— Люсенька, а ведь я теперь пропаду без тебя. Приеду, и, наверное, начну пить. Забыть тебя — будет невозможно.
Хотя и не плакал, в голосе были слёзы. Она спросила:
— Почему?
