Когда они вернулись домой, Минна сразу пошла к себе, измученная и расстроенная. Как мог он не сообщить ей! Такое значительное, такое важное для него назначение! Она легла на кровать, зарывшись головой в подушку. Надо было отдохнуть.
Когда Минна проснулась, было темно, значит, спала она долго. В комнату заглянула служанка, и Минна помнила, что сказала ей: «Уйдите! Я больна». После этого ее оставили в покое.
Когда ей удалось встать с постели, она наполнила ванну и погрузилась в теплую воду, думая, что сейчас самое суматошное время дня и детям требуется максимум внимания. Они устали и капризничают, им надо помочь с уроками, затем вымыть, накормить ужином – дерущихся друг с другом, соперничающих за ее внимание, а вскоре несущихся к столу, словно голодные поросята.
Минна медленно вытерлась у камина и снова забралась в кровать. Ничего она не может. И не покинет комнату.
Зигмунд был отчужденным и свободным от нее все эти недели, и это мучило ее. Как странно, получить «лечение молчанием» от самопровозглашенного короля «лечения разговорами». Она боролась с гордостью и пыталась приблизиться к нему, но Зигмунд отвечал полным безразличием и часто закрывался в кабинете один или с Флиссом. Минна извиняла его тем, что он находился под давлением необходимости сдать в срок «Толкование сновидений». Теперь он работал над ним сутки напролет, и все там сошлось – и его самоанализ, и эдипов комплекс, и его теории: ид, эго и суперэго.
Однако страдание от его холодного безразличия не утихало. Минна просыпалась с ним, и оно сопровождало ее весь день, даже когда она занималась детьми. Она потеряла аппетит и способность радоваться. Иногда чувствовала, как боль пульсирует в шее и ползет по руке. Однажды Минна так стиснула зубы, что у нее началась мигрень. Даже чтение не помогало. Все чаще закрадывалась мысль, что она ему надоела.
Единственное облегчение приносил бокал джина. Марта увлекалась опием, Зигмунд – никотином и кокаином. Натянув ночную рубашку, Минна открыла окна и вдохнула свежий воздух. Небо из серебристо-сиреневого стало темно-фиолетовым, и затем – черным. Она вытащила бутылку джина из-под кровати и плеснула себе изрядную порцию, а потом другую… и еще одну, пока не почувствовала, что в ней зашевелилось нечто сродни гневному огненному смерчу. Что она тут делает, сидя без дела и ожидая, что он позовет ее? Что произошло с ее силой воли и решительностью? Не думает же он, что она навсегда смирится с подобным отношением? Никто бы на ее месте не смирился. Если Зигмунд не склонен говорить с ней, она сама заговорит с ним.
Минна надела юбку, блузку и причесалась. Не забыла прополоскать рот – дыхание все еще сильно пахло выпивкой. Уже сама мысль о встрече возбуждала ее. Твердой походкой она вышла из спальни и спустилась по лестнице.
Дверь в кабинет Фрейда была приоткрыта, и Минна вошла без стука. Он сидел за столом, положив локти на кипу бумаг. Обычное облако дыма висело в воздухе, с пепельниц свисали небрежно затушенные сигары. Он взглянул на нее в крайнем изумлении.
– Минна?
Его потное лицо раскраснелось, глаза опухли и были окружены глубокими тенями. Она заколебалась.
– Ты нездоров?
– Боюсь, что у меня беда с пациенткой, – произнес Фрейд.
Он помолчал, глядя на нее.
– Полагаю, что Вильгельм нанес ей непоправимый вред.
– Что случилось? – Ее не удивило, что сумасшедший Флисс наконец совершил серьезную ошибку.
Имя пациентки было Эмма Экштайн. Минна знала, что ее родители были довольно известными людьми в Вене. Фрейд рассказал ей, что девушка сначала обратилась к нему, жалуясь на легкую депрессию и боли в животе. Он диагностировал ее, и, судя по симптомам, болезнь походила на умеренную истерию. Вскоре Фрейд проконсультировался с Флиссом. Осложнения возникли, когда Флисс решил, будто мучения девушки связаны с носом, и он подверг ее долгой и болезненной операции, удалив часть ткани в носоглотке.
– Я виню себя в том, что позволил ему эту операцию. После того как Вильгельм вернулся в Берлин, семья девушки сообщила мне, что она сильно мучается. Я осмотрел ее – гной и кровь медленно сочились сквозь бинты, и пахло, как от инфицированной раны. Я предположил, что началось заражение.
– О боже! – воскликнула Минна, испытывая, однако, извращенное удовольствие – нет, не от мучений бедной девушки, но от глупости Флисса.
– Я немедленно вызвал специалиста. Он лишь раз взглянул на пациентку и сразу вскрыл рану. И знаешь, что он нашел там?
– Что?
– Нитки. В ее носовой полости были нитки от марлевого тампона, который он оставил в ране. Хирург сказал, что было сложно вычистить это безобразие, Вильгельм шел вразрез со всей общепринятой практикой и, вероятно, убил девушку.
– Сочувствую, – произнесла Минна, смакуя возмездие. Флисс – полный идиот, и Зигмунд должен понимать это.
– Катастрофа! Мне даже снятся кошмары про бедную девушку. Сядь, я хочу, чтобы ты услышала, – сказал он. Куда только девались его формальность и равнодушие?
Минна села на краешек дивана, не отрывая взгляда от Зигмунда. Она шла по краю его жизни и снова стала его наперсницей.
– В моем сне я нахожусь на вечеринке в большом зале. Одна из гостей – женщина по имени Ирма, которая, понятное дело, Эмма. Я отвожу ее в сторону отчитать за то, что она не последовала моей медицинской рекомендации. Она утверждает, что боли не исчезли, даже стали сильнее, и я волнуюсь из-за того, что, возможно, упустил что-то. Потом я исследую ее горло, оно покрыто сероватыми струпьями. Многие мои коллеги тоже на вечеринке, включая Брейера и детского педиатра Оскара Ри. Тот, как оказывается, ввел девушке нестерильную инъекцию триметиламина. В моем сне единственный из моих друзей, который может быть полезен, это доктор Флисс, и он уверяет меня, что я не ошибся.
Минна сначала воздерживалась от замечаний. Было очевидно, что Зигмунд пытается убедить себя, будто его любимый Флисс не виноват. Но его настойчивая уверенность, что Флисс не ошибся, изумила ее.
– Во всем виноват Вильгельм, – возразила Минна. – И, по правде говоря, не могу понять, почему ты не признаешь это. Врач оставил марлю в ране и зашил ее.
– Это не вполне справедливо, – произнес Зигмунд. – Мне не следовало убеждать Вильгельма проводить операцию здесь, в Вене, где он не мог следить за результатами.
Минна не хотела спорить. Рано или поздно Зигмунд поймет, что Флисс некомпетентен. Она продолжала наблюдать, как Фрейд вышагивает по комнате, и слушала, как он анализирует сон. Данный случай потряс его. Ее жалобы сейчас казались незначительными. И в любом случае он здесь, рядом с ней, доверяя ей сокровенное – разве не этого она хотела, в конце концов?
