Я больше не улыбалась. У меня было такое чувство, будто я упала на кусок стекла, а он, вместо того, чтобы вынуть его из раны и оставить её заживать, начал по-садистски поворачивать осколок внутри.
— Да. Он мне велел.
— Вы поэтому так расстроены? Вам их жаль? Жаль этих людей?
Я молчала.
— Не стоит вам себя винить, фрау Фридманн. Просто вы, как и я, являетесь частью этой огромной бюрократической машины, и ваша позиция в этом механизме заставляет вас время от времени совершать такие вот поступки. По крайней мере, я так на это смотрю. Но моя позиция от меня ещё худшего требует, хоть я и вовсе даже не хочу эту самую позицию занимать. Знаете, когда я только согласился принять офис, я заключил небольшую сделку с рейхсфюрером Гиммлером. Я сразу же сказал ему, что ничем, кроме разведки, я заниматься не хочу. Разведка мне нравится, и в шестом отделе я чувствую себя, как рыба в воде. Все же эти полицейские дела со всем этим гестапо и лагерями — я и знать не хочу, что там происходит. Я им всем с самого начала говорил, что уничтожение еврейского населения и тем более военнопленных навсегда подорвёт возможность каких-либо нормальных отношений с союзниками. Гиммлеру на это наплевать, но он хотя бы пообещал мне, что он сам лично вместе с Мюллером будет заниматься своим гестапо, а мне только бумаги на подпись посылать, чтобы не сбивать субординацию, понимаете? Но если по сути на это смотреть, ведь это именно я, кто подписывает все эти смертные приговоры?
— Как я это сделала сегодня? — закончила я его мысль.
Доктор Кальтенбруннер долго смотрел на что-то не мигая, а затем вдруг быстро прошёл к своему столу и начал копаться в одном из нижних ящиков.
— Если вы будете продолжать так думать, моя дорогая фрау Фридманн, то вы себе скоро заработаете не только нервный срыв, но и позже глубочайшую депрессию. Это не наша вина, что рейх так устроен. Эти они наверху за ниточки дёргают, а мы же всего лишь немые марионетки, двигающиеся под их музыку. Но знаете, что мне всегда помогает? — Группенфюрер Кальтенбруннер поставил на стол бутылку шампанского, что он выудил из-под стола, и два бокала рядом. — Алкоголь.
Я молча наблюдала, как он открывал шампанское и наполнял бокалы.
— Идите сюда, фрау Фридманн. Берите ваш бокал и поднимем тост за вас.
— Почему за меня?
— Потому что я официально приветствую вас в клубе людей, которые ничего в этом мире не решают.
Горечь в его голосе отразилась в моих глазах, когда я подняла свой бокал на уровень с его. Мы выпили их до дна, затем второй таким же образом, и ещё один, пока не опустошили бутылку и не перешли на бренди и соду, что он также держал у себя в баре. Мы провели так весь остаток дня, напиваясь взаперти, пока и вовсе не забыли, почему мы начали пить. Когда в конце рабочего дня Георг постучал в дверь и сказал, что мой муж ждал меня снаружи, я едва поднялась со стула. Генрих ничего не сказал, пока я неровным шагом следовала за ним до гаража, но уже в машине наконец не выдержал и спросил:
— Могу я поинтересоваться, почему ты выходишь из кабинета твоего начальника в полусознательном состоянии?
— У меня были причины, Генрих. — Я устало откинулась на сиденье и закрыла глаза. — Помнишь, как ты мне однажды рассказал, как ты расстрелял сотню евреев в дни твоей службы в СС? Ну так вот я сегодня отправила на тот свет восемьдесят семь советских комиссаров.
— О чём ты таком говоришь?
Я всё рассказала ему как есть.
— Знаешь, я всегда думала, что я этакая хорошая еврейская девушка, работающая во имя спасения моего народа, Генрих. А теперь вот выходит, что я ничем не лучше последнего мясника из гестапо. Я точно такая же, как они. Я убийца.
— Нет, Аннализа. Тут совсем другое. Это не твоя вина.
— Ещё как моя, Генрих. Знаешь, что мой отец всегда говорил? Стоять рядом с человеком, совершающим преступление и ничего при этом не делать, это тоже самое, что совершить это преступление своими руками. А я не только ничего не сделала, я ещё и вложила пистолет прямо в руки убийце.
— Ты просто пьяна и расстроена. Ты завтра ничего и не вспомнишь.
Он мог говорить, что хотел, конечно, только вот как я не была пьяна, сути дела это никак не меняло, а он как назло отмахивался от меня и не хотел слушать. Я вздохнула и отвернулась к окну.
— Аннализа, нам и вправду очень пригодились бы эти сведения. — Ингрид села напротив меня. Я продолжала разглядывать свою чашку с чаем. — Особенно если, как ты говоришь, Кальтенбруннер эти документы даже не читает. Ему и в голову никогда не придёт, откуда идёт утечка.
Мои американские коллеги по шпионажу хотели, чтобы я начала копировать для них все документы под грифом «совершенно секретно,» к которым я имела доступ, и о чём мой муж имел глупость им похвастаться.
— Он догадается.
— Как он сможет догадаться?
— Сможет. Он всегда обо всём узнаёт. У него какое-то животное чутьё на… — На меня. На меня у него было самое настоящее животное чутьё. — На двойных агентов и предателей. Он всегда указывает на правильных людей Мюллеру, когда тот заходит в тупик с расследованием. Не стоит его недооценивать; он очень умный человек.
