Ингрид посмотрела на меня почти с укоризною.
— Ты могла хотя бы попытаться. Ты же знаешь, что мы всегда очень осторожны, когда речь заходит о такой чувствительной информации. Ты ничем не рискуешь, если ты об этом беспокоишься.
— Я как раз очень даже всем рискую. Это вас сразу же эвакуируют, если наша ячейка окажется скомпрометированной. А я же закончу свои дни на эшафоте, вместе с моим мужем. Но тебя это вовсе не волнует, верно?
— Конечно, волнует.
— Волнует исключительно потому, что ты боишься лишиться хорошего источника информации, и только. Давай уж начистоту, тебе откровенно наплевать, кто этот источник. Ведь незаменимых людей не бывает, не так ли?
— Почему ты так со мной разговариваешь, Аннализа?
— Потому что знаю, что ты меня не любишь, Ингрид, и не хочу притворяться. Но вот заставлять меня рисковать жизнью ради ваших целей — это уже перебор, ты уж извини за прямоту.
— Ты не ради «наших» целей жизнью рискуешь, дорогая моя, а ради своей собственной страны. Новой страны, лучшей страны, свободной от этой нацистской гадости. Поправь, если ошибаюсь, но по-моему вся суть шпионажа в том и заключается, чтобы рисковать собой во имя чего-то благородного.
Я промолчала. Она была права, конечно же.
— Я могу попробовать копировать те приказы, которые направляются сразу в несколько ведомостей. Таким образом я не так сильно буду себя подставлять.
— И этого пока хватит. — Ингрид наконец улыбнулась. — И попытайся снова наладить контакт с твоим бывшим шефом, Шелленбергом, нам бы очень пригодилась информация и из его отдела тоже.
Они все от меня чего-то хотели; и у меня, похоже, не было особого выбора, кроме как подчиняться.
То утро выдалось весьма удачным для моих американских коллег: в офис сегодня поступила масса сводок о ситуации с восстанием в Варшавском гетто. Я только закончила их разбирать, стараясь запомнить все цифры и имена на документах, как доктор Кальтенбруннер вошёл в приёмную.
— Доброе утро, герр группенфюрер.
— Доброе утро, фрау Фридманн. Много почты сегодня?
— Да, всё из Варшавы.
Группенфюрер Кальтенбруннер прошёл к моему столу и взглянул на стопки, что я почти закончила раскладывать для него.
— Скажите Георгу их проштамповать и разослать по отделам, когда будете готовы, хорошо?
— Конечно, герр группенфюрер.
— У вас есть свободная минутка? Мне срочно нужно напечатать приказ, Мюллер только что передал мне радиограмму.
Мюллер никогда ничего хорошего не передавал, но я всё же молча пододвинула к себе печатную машинку, заправила в неё чистый лист бумаги и в ожидании подняла глаза на моего начальника.
У доктора Кальтенбруннера была привычка ходить по кабинету, когда он диктовал свои приказы, но в этот раз он почему-то решил стоять прямо надо мной. Приказ был о немедленном расстреле любых вооружённых повстанцев, представляющих собой угрозу вооружённым СС. Варшавское восстание началось ещё до того, как доктор Кальтенбруннер вступил на позицию шефа РСХА, и теперь это восстание было своеобразной проверкой боем, которая должна была уверить фюрера в том, что он сделал правильный выбор, назначив своего соотечественника на такую важную должность. Поэтому-то группенфюрер Кальтенбруннер старался разрешить эту ситуацию как можно быстрее и эффективнее.
Проблема заключалась в том, что повстанцы, зная, что единственная судьба, что их ожидала, была депортация в лагеря и затем медленная, мучительная смерть от голода, беспрерывного рабского труда или болезней, решили погибнуть сражаясь. В душе я всегда молилась за них, думая, что окажись я среди них, я бы скорее всего тоже взяла оружие в руки.
— …караться расстрелом на месте. — Группенфюрер Кальтенбруннер закончил диктовать ещё одно предложение. Он наклонился надо мной, чтобы перечитать напечатанный текст, и опустил руки по обе стороны печатной машинки. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела своей спиной. — С новой строки.
Я подкорректировала печатную машинку и задержала пальцы над клавишами.
— Необходимо подавить любые попытки вооружённых повстанцев покинуть территорию гетто. Всем постам СС, находящимся на ключевых позициях вдоль стены, разделяющей арийскую и еврейскую части города, приказывается усилить охрану и принять все возможные меры по предотвращению дальнейших попыток повстанцев получить доступ к оружию и амуниции на арийской стороне. С новой строки. С сегодняшнего дня офисом РСХА приказывается прекратить доставку какого-либо продовольствия на территорию гетто. Все рационные карточки также объявляются недействительными.
Я повернулась к нему, но тут же об этом пожалела, потому как его лицо теперь находилось в каких-то сантиметрах от моего. Он и сейчас не отодвинулся, только смотрел на меня молча своими тёмными глазами, и я вдруг остро ощутила отсутствие Георга или кого бы то ни было в комнате, кроме нас двоих. Я быстро отвернулась обратно к машинке, вдруг поймав себя на том, что у меня по совершенно непонятной причине горели щёки.
— Они же тогда все умрут с голода. — Я едва прошептала под его внимательным взглядом.
