Ты наскоро надеваешь вязаный свитер, из-под которого, как несцепленное серебряное ожерелье, выглядывают тонкие ключицы. Куда тебе торопиться? От кого/чего бежать? Губы еле заметно подрагивают. Полотенце на межкомнатной двери с вмятиной на уровне колена пахнет хозяйственным мылом. Свет сквозь щели штор играет на красном стеклянном кружке, заполняет пространство ниже, создаёт лампу кровавого свечения. Выше свисает рука с сухой и трескающейся кожей от этого самого мыла; безымянный палец, который в былые времена, такие далёкие, что признать их реальность равносильно поверить выдумке, – украшало тонкое золотое кольцо, теперь же ровно повис над стеклянным. Ты смотришь на мужеподобную грудь, что рывком вздымается и плавно ниспадает. Что ты чувствуешь, злость, обиду, страх? Есть ли там любовь? – да, она в тебе ещё живёт, всегда жила. Если бы сегодня был последний день твоей жизни, ты бы позволила себе вцепиться ногтями и зубами в опухшее лицо и обстриженные волосы, а что будет дальше, тебе уже известно. Ты со слезами рухнешь на колени и начнёшь вымаливать прощение, ладонями по-детски закрывая глаза. Смотришь, и не верится, что внутри этого человека родственная кровь, не верится, что ты можешь быть такой же, чуждой и отстранённой. Твой первый осознанный страх – это холод, пробирающее до косточек, равнодушие. Сколько раз ты испуганно съёживалась перед этим человеком, столько же раз ты ощущала горькую сладость повиновения и самоуничижения, даже будучи совсем ребёнком, ко всему этому, вместе со страхом, в тебе было восхищение той безэмоциональностью, с которой одно живое существо делало больно другому. Родитель, поднимающий руку на своё дитя, мальчишка, роняющий на землю мальчика послабее, девчонка, прилюдно оскорбляющая другую девочку, стая собак, нещадно разрывающая выпавшего птенца, – все эти акторы насилия тайно завораживали тебя и вызывали скрытую зависть, но вопрос оставался без ответа: какую роль играешь ты? И вот, годы сменялись годами, люди – людьми, одни обстоятельства – другими; жизнь крутила тебя, как оторвавшийся сухой листик, закидывала на скользкие крыши, бросала на вязкий грунт, – и вот, стоишь ты теперь перед этим жалким подобием человека, которое через несколько часов проснётся от рвотных позывов и поползёт к унитазу, а после как ни в чём не бывало пойдёт заваривать отвратительно крепкий чёрный чай, стоишь, и страх в обличии безнадёжности подползает к груди и горлу. Царапаешь своими обкусанными, но всё равно красивыми, тонкими ногтями ключицу-ожерелье с болезненным осознанием того, что глубоко внутри вы с этим человеком схожи. Не один раз ты останавливалась у зеркала во всегда тёмной прихожей, потому что в еле заметном отражении видела холод её глаз, твоих глаз. А сейчас ты закрываешь одну сторону лица, лишь бы не столкнуться с мрачным близнецом в ореоле из двух серых курток, тянешься к нижней полке за обувью, где в дальнем углу под слоем пыли стоят кожаные башмачки с квадратными подошвами разной высоты, и почти выбегаешь прочь отсюда. Прочь, потому что воздуха здесь не хватает.
Отрывок записи диктофона №1
1*
