Ау, слышно, ау, а то не слышно?2 Я записываю свой звук на диктофоне3. Нет, то есть хочу сказать, чтобы мама и папа, и баба Лара не расстраивались4. Я их люблю и записываю это на диктофоне, чтобы потом был мой голос, потому что не боюсь, если это сделаю. Мама и папа ещё за городом5, а баба Лара уехала в поликлинику, а потом пойдёт в магазин просто-напросто. Ключи от дома у меня, и мне надо выйти [на протяжении 1 минуты и 6 секунд слышно бряканье, должно быть, связки ключей и шуршание от трения материала, похожего на ткань куртки6, следующие 20 секунд различимы шаги в помещении, вероятно, подъезда, после же отчётливо слышен звук ветра и шуршание листвы]. Мне нужно дойти до сопки со страшным обрывом7, чтобы остановить Варю8, и я взял нож9. Вчера я встретил Варю и был очень рад, потому что давно её не встречал. Я очень соскучился по ней, сильно её люблю, не так, как маму, папу или бабу Лару, хотя как будто бы и так, но немного не так. Когда мы были маленькие мама Вари называла меня «женихом»10, потому что мне нравилось дарить ей какие-нибудь вещи и помогать всячески. Было бы хорошо, если бы мы были женаты, я бы её всегда очень любил и никогда не обижал, и ещё всегда помогал. А вчера Варя сказала мне: Ванюша, завтра я пойду умирать на сопку, помнишь, возле которой наши родители отмечали мой день рождения, там ещё был каменистый обрыв, на который нам запрещали подниматься, прости мне всё, если есть на меня обиды, хотя я глупость говорю: откуда в тебе может быть злопамятность, но всё же, и, пожалуйста, не говори больше никому. Я помню, потому что хорошо тогда было, но потом Варя кричала, и мы пошли, а там уже не так хорошо было. Как только Варя со мной заговорила, я просто-напросто улыбался и ничего не говорил, когда она мне это сказала – я продолжал улыбаться и молчать, хотя мне стало страшно за неё, но я не сделал грустного лица, потому что боялся, что могу её расстроить. Она быстро ушла, и тогда я стал сильно расстраиваться и думать о ней. Ночью мне не спалось, и я чуть не проговорил бабе Ларе, что переживаю за Варю и готов сделать это за неё. Ей бы не понравилось, да, я знаю, бабушка и мама с папой отговаривали и запрещали мне видеться и общаться с Варей после тех двух смертей, из-за которых стали плохо говорить о Варе11, а я знаю, что было не так, и Варя не виновата. А вот и мой балкон – мы живём на втором этаже, его можно сразу заметить, потому что только на нём решётки12. Мне нравилось быть летом на балконе, как будто гулять, когда ещё был меньше, особенно нравилось. Мама и папа боялись, что могу выпасть, и сделали закрытый балкон. Мне нравится ходить туда-сюда, мне так думается лучше, и как будто гуляю. И вот я как-то ходил так днём, как будто гулял, и мне камень по голове чуть не прилетает, от решётки отскочил камень этот просто-напросто, я испугался даже, а это мальчишки со двора, Колька и Сашка – знаю их13. Дразнили что-то, «дебилом» называли, они и на улице меня, бывало, докапывали, а после камня я просто-напросто, если их видел с балкона, садился, чтобы видно не было, и сидел. Баба Лара спросит: чего сидишь-то? а я говорю: а посидеть хочу, про камень-то не говорю, вдруг бабе Ларе грустно станет, я её расстрою, и запретит мне по балкону ходить. Простудишься – говорит баба Лара, я горло руками закрываю, а она смеётся и говорит: почки простудишь, кому говорю, вставай лучше или дома сиди. И вот я вставал или домой заходил [звук проезжающих машин]. Ох, ещё бы до сопки дойти правильно и не запутаться, я как будто бы помню дорогу, нет, не саму дорогу, а картинки мест, за которыми находится сопка. Но ничего, если подняться на мост, который над поездами стоит, то с него можно будет уже увидеть сопку, помню ещё, что видно речку, сосновый бор, и уже за ними зелёные верхушки. Недалеко от вокзала школа, где Варя училась, я хорошо помню до туда дорогу, а вот скоро будет моя школа, в которой я впервые познакомился с Вариным братом14. Мы с ним были одногодки, Варя совсем тогда маленькая была, не помнит поди уже ничего, я тоже маленький был, но постарше. Маленький был, но помню хорошо некоторые моменты из жизни, помню даже слова, выражение лиц и напряжение, нет, даже тяжесть и лёгкость в воздухе в различных ситуациях и разговорах просто-напросто. В школе на уроках тяжело запоминалось, до сих пор путаюсь в числах, чтобы посчитать, приходится от одного считать до этого числа, а пока до него считаешь, проходит много времени, а это злит тех, кто спрашивает, начинаешь торопиться и сбиваешься, повторяешь заново, торопишься, чтобы не было тяжёлого воздуха между вами, и снова сбиваешься, поэтому лучше одному считать. А Варин брат, Богдан, вообще не считал, потому что плохо говорил. У него голос без слов был, хлюпал и хлюпал губами просто-напросто15. Мы были в разных классах, но я его часто видел на переменах, он меня узнавал – я по глазам сразу видел и говорил ему что-нибудь или считал. С ним легче говорилось и считалось, а он глазами слушал, они у него такие чёрные были, большие, и кожа белая-белая, даже белее моей. Я и помогал ехать его коляске, насколько сил хватало, только воспитательницы запрещали часто, хотя Богдан мне доверял больше и слушал меня больше других. Головой своей тёмной кивал мне и… Ох, там парни со школы Вари идут, надо обойти их, можно свернуть через дворы. Я помню одного из них, он был другом умершего одноклассника Вари16. Нужно свернуть, а то снова гадости начнут говорить или ещё что сделают [раздаётся свист, а после него неразборчивые голоса подростков]. Ох, нельзя к ним [слышится шуршание ветровки, частые удары подошв об землю и прерывистое дыхание Ивана].
