Из кабинета Игумнова доносятся истошные вопли. Голос как будто женский, но разобрать нельзя. Верунчик стоит у двери, подслушивает. Даже в профиль я вижу улыбку на ее нарисованных красной помадой губах. Вера не испугана и даже довольна происходящим. Собираюсь выйти и зайти попозже, но в этот момент Вера меня замечает и смущенно отходит от двери.
– Здравствуйте, Иннокентий Платонович! Вячеслав Олегович занят.
– Надеюсь, его убивают?
– Надеетесь?!
– И еще как. Это избавит меня от необходимости делать это самому.
Дверь распахивается. Из кабинета выбегает Пингвиныч с побелевшими глазами. Вы когда-нибудь видели разъяренного пингвина?
– Подонок! – бросает он напоследок в глубь кабинета.
Странно, но Варшавского не смущает мое присутствие.
– Здравствуйте, Иннокентий Платонович! – своим тоненьким голосом поет он. – Когда вы пообщаетесь с этим мерзавцем, прошу ко мне на рюмочку коньяка!
– А что случилось?
– То, что не все такие порядочные люди, как вы! – кричит Пингвиныч, обращаясь явно не ко мне.
Игумнов, грустный и бледный, сидит за столом, опершись на него локтями и обхватив голову руками.
– Хочешь кофе? – говорит он.
– Горячий? Не боишься, что опрокину тебе на штаны?
– И ты о том же… Да вы все помешались на этой Вике! Морду мне бить пришел? – спрашивает.
– Нет, я не бью людей по срамным местам.
– В каком смысле?
– В прямом. В зеркало на себя давно смотрел? Во что ты превратился? Ты ведь был поэтом, мать твою! У тебя же порочное лицо! Скажи, ты трусы на задницу надеваешь?
– Ну… разумеется.
– Напрасно. Надо на лицо.
Но через несколько минут Игумнов снова в своей тарелке. Я всегда завидовал Славиной способности держать удар в любой ситуации. Он со мной предельно откровенен. Да, от Вики у него поехала крыша, поэтому и расспрашивал меня о ней так подробно. И только убедившись, что у меня с ней ничего нет, он
– Не отказалась? – спрашиваю я.
– Пойми, мне чужого не надо, – оправдывается он. – Ты мой друг. Но эта девчонка – что-то особенное! У нее даже запах какой-то особенный, как у свежескошенной травы. И слушать Вика умеет как-то так… словно она вся в твоей власти.
– Повторяю: у вас что-то было?
– Не было, не было, успокойся! И вообще, пошел ты… Сам как собака на сене – ни себе ни людям! Ты хоть в курсе, что Вика тебя любит? Непонятно – за что?
– Это не твое дело.
– Пингвиныч тоже перевозбудился!
– А он-то почему?
Игумнов загадочно смотрит на меня.
– Он тебе ничего не рассказывал?
– Нет.
– Ну, тогда и я не буду.
Пытаюсь представить себе Варшавского, пристающего к Вике, но не могу. Нет, тут что-то другое. Наверное, просто мнит себя добрым папочкой в своем гареме.
– Надеюсь, его ты не уволишь? – интересуюсь я.
Слава тяжко вздыхает.
– Скорее – он меня. У него основной пакет акций.
– Не понял… Зачем тогда он работает редактором?
– Старая гвардия. Не может без черной работы, без привычных нарукавничков. Генри Форд, мать его! Взялся поднять серию женских романов, потому что прежние редакторы провалили.
– Ты зачем пришел, Отелло? – продолжает Игумнов. – Хотя какой ты Отелло? Ты – Железный Дровосек без сердца. А я Страшила, с сердцем и без мозгов.
– Сказал бы я тебе, где у тебя сердце…
– Зачем пришел?
– Хотел выяснить: кто украл тот швейцарский нож?
По лицу Славы вдруг разливается сладкая улыбочка.
– Ах, ты об этом? О своем первом романе, где была новелла про швейцарский нож? Да это ж когда было? Пять лет назад! Вот что я тебе скажу, Иноземцев. Негоже псу возвращаться на блевотину свою. Написал свой роман и написал. Он у тебя получился. Это был твой звездный час. Чего тебе еще нужно, дуралей? Правды? Да кому она нужна в нашей жизни?
– Ты сам советовал мне покопаться в моем прошлом.
– Я советовал тебе покопаться в своей памяти, а не в прошлом. Это, как говорят, две большие разницы. По крайней мере – в твоем случае.
– Это я стащил нож?
Слава задумывается.
– Да, старик, это ты украл нож. И выбросил его ночью в окно. И я это видел. Хотя ты думал, что я сплю. И еще я видел, как ты блудливо прятал его под матрас. Я давно обо всем догадался и хотел этот чертов ножик сам у тебя забрать и выбросить куда- нибудь на хрен, чтобы ты перестал мучиться.
– Почему мне не сказал? Мы же были друзья.
– А почему мажор не сказал «деревне» о своих подозрениях? Потому что не был в них уверен. Вот и я не был уверен в том, что ты этот нож украл случайно. То есть я догадывался по твоей задумчивой физиономии тайного онаниста, что ты попал в ловушку, но уверенности не было. Может, ты его сознательно украл…
– Прости, Слава!
– Не лезь в это дело, Кеша. Тухлое оно.
Главный вопрос.
– Той ночью во дворе действительно убили человека?
На этот раз Слава думает долго. Это на него не похоже.
– Да, Кеша, убили. Я тебе тогда соврал, что ничего не было. Больше того, я видел из окна, как его убивали, пока ты лежал на кровати в прострации. Только лица убийцы не разглядел. И это я спустился во двор. Я поднял, фигурально выражаясь, это орудие убийства и спрятал его так, чтобы ни одна собака не нашла.
