– Это когда человек после пьянки не помнит, что с ним происходило вчера. Начальная стадия неизлечимого алкоголизма. Еще это состояние называют лоскутной или перфорационной амнезией. Как в одном фильме: «Тут помню, а тут не помню». То, о чем вы мне с такой тревогой рассказали по телефону, называется алкогольным палимпсестом. И это меня сейчас волнует гораздо больше вашей настоящей амнезии. Я вас предупреждал! Я вас…
– Ну, хватит! – говорю я. – Это происходит со мной не только в пьяном состоянии. Этот ваш так называемый палимпсест бывал со мной и раньше, как и у многих выпивающих людей. Но тогда я именно ничего не помнил. А сейчас помню, но не то, что происходило на самом деле. И вообще… Раньше, после травмы, я не помнил того, что было, а сейчас помню то, чего не было.
Мефистофель надолго задумывается.
– Да, вы правы. У вас куда более сложный случай. И все-таки предупреждаю: если вы не откажетесь от спиртного совсем, я передам вас своему знакомому наркологу. Между прочим, отличный врач.
– Практиковался в Париже и Вене? – с улыбкой интересуюсь я.
– Нет, в советских вытрезвителях и ЛТП[9], если слышали о таких. Но доктор от бога!
Мефистофель считает, что происходящее со мной – это, возможно, процесс выздоровления от амнезии, но суть процесса он не может понять. То, что человек, страдающий амнезией, начинает вспоминать давние события и при этом забывает, что было вчера, – не новость. Это-то как раз самый распространенный случай. Новость – что я не просто забываю вчерашнюю реальность, а придумываю новую, как бы параллельную.
– Может быть, ваш мозг, блуждая впотьмах и ища выхода для вашей памяти, делает неправильные телодвижения. Мозг словно мечется в панике. Он напрягается, вспоминая, что было с вами двадцать, тридцать, сорок лет назад, а вы, хулиган эдакий, уже забыли, что было с вами вчера. И что ему, бедному, делать?! Тогда он наспех латает эти, не главные, дыры в потерпевшем катастрофу судне, заполняя их чем попало. Мешками с мукой, чтобы потом откачать воду, найти главную пробоину и спасти судно. Как-то так.
– Как-то так меня не устраивает, – сердито говорю я. – Что для меня важнее: вспомнить события молодости или не выглядеть круглым идиотом в глазах людей сегодня? Наконец, это просто опасно! Завтра я кого-нибудь зарежу, а мой мозг, как вы выразились, наспех придумает, что я подарил трупу букетик цветов.
– Почему именно цветов? – спрашивает Мефистофель. – Цветы обычно дарят женщинам. Девушкам.
– К слову пришлось.
– Да нет, Иннокентий Платонович, не к слову! Вы постоянно что-то от меня скрываете. Да?
Профессионал, что тут скажешь! Но я задумываюсь… А с чего это Игумнов именно сегодня расщедрился и подарил мне нож, который не показывал больше двадцати лет? Ведь не лежал же он у него все время в рабочем столе? И зачем он меня провоцировал, когда сказал, что я и курицу зарезать не смогу? И почему именно курицу? Черт, я сам превращаюсь в психоаналитика.
– У нас с вами похожее ремесло, – словно угадывает мои мысли Мефистофель. – Мы оба занимаемся поиском мотиваций человеческого поведения – всеми этими страхами, фобиями, комплексами… Но знаете, почему даже о-очень талантливый писатель никогда не станет просто хорошим психотерапевтом?
– Почему?
– По той простой причине, что мы по-разному относимся к этим мотивациям. Вы их видите в романтическом свете, а мы – в медицинском. В этом отличие писателя от врача. Вы пишете, допустим, «чахоточная дева» и видите в этом прекрасный по-своему образ. А мы видим, что жить ей осталось не больше месяца.
Мефистофель продолжает рассеянно улыбаться, потом выражение его лица делается серьезным, даже каким-то грозным, что ему, кстати, очень идет.
– Шутки в сторону! Я не смогу продолжать наши сеансы, пока вы не расскажете мне о самом главном.
– Вы правы, – говорю я. – Дело в том, что мой сон радикально изменился. Впервые за двадцать лет…
– При чем тут ваш сон? – кричит Мефистофель. – Вы не рассказываете о девушке, с которой живете!
– Откуда вы о ней знаете, доктор?
– Об этом знает вся светская Москва! Ваша пассия тиснула интервью в одной желтой газетке! Я понимаю, что вы их не читаете. Но советую полюбопытствовать. Расскажите-ка мне о ней подробно.
– Что-то не нравитесь вы мне, Мефистофель, – говорю. – Какой-то вы стали нервный. Кричите… Вам самому лечиться не пора?
Кажется, я потерял хорошего врача… Но мне наплевать!
Мефистофель был прав. Писатели совершенно иначе понимают мотивации разных страхов и фобий, которыми одержимы едва ли не все люди на планете. Сегодня я имел возможность убедиться в этом.
Как нарочно, вечером Вика заставила меня читать какую-то бездарную страшилку о Большой Любви. Впрочем, почему бездарную? Скорее беспомощную, написанную человеком, который понятия не имеет, что такое настоящий хоррор.
Так вот что они обсуждали с Пингвинычем в ресторане! Новая серия: «Страшные истории о любви».
– Папик, у тебя в жизни была какая-нибудь страшная история?
– Да.
– Расскажи!
– Изволь. Однажды темной-темной ночью в темный-темный книжный магазин пришла темная-темная девочка…
