– Да уж не любовные романы. Мы с ней были родом из одного города и ехали к родителям. Но я вернулся в Москву почти сразу же, а она осталась на все лето. Мы переписывались по электронной почте каждый день, два-три раза в день.
– Ты бы еще эсэмэски каждый день посылал, – ворчит Вика. – «Как ты, дуся? Погода? В Москве – говно».
– Грубо. И не смешно.
– О чем же вы писали?
– Вот об этом я не расскажу никому даже под смертными пытками… Но мы забыли о главном, о попугае…
– Нет, подожди! Давай я угадаю ее имя! Ее звали Людмила? Мила?
– Пять с плюсом, дорогая! – восклицаю. – Лет восемнадцать назад я на тебе непременно бы женился.
– На ком? – смеется Вика. – На кульке из пеленок?
– Итак, она звалась Людмилой. И эта Мила была совсем не то, что ты.
– Лучше?
– Тоньше. Нежнее. Ранимее. Но в одном вы с ней похожи. Мила была из бедной семьи…
– Эта история начинает мне нравиться, – заявляет Вика. – Ты был богатенький и несчастный, а она бедная, но счастливая.
– Пусть будет так. Но мы опять забыли про попугая.
– Ну хватит, папик! Не было никакого попугая, да?
– Любезная моя Вика! Я отдал бы половину своей жизни, чтобы этой твари не было на свете. Но она была. И эта маленькая гадина – главная причина того, что я сейчас сижу с тобой, а не нахожусь рядом с лучшей на планете женщиной.
– Я припомню тебе это, папик!
– Ты спросишь, встречались ли мы с ней в Москве? Конечно! В Москве мы встречались каждый день. Не было, наверное, ни одного кафе в центре, в котором бы мы не побывали. Нужно ли говорить, что я влюбился в нее, как сопливый пацан? Она была женщиной, в которую невозможно не влюбиться…
– Я не такая? – спрашивает Вика.
– Нет, ты не такая. И в этом твое глупое счастье. Ты просто красивая девушка. Из тебя получится прекрасная жена и мать. Дело за малым – находи своего молодого человека…
– Уговорил. Я выхожу за Максима.
– Даже думать не смей о моем сыне!
– Сам напросился.
– Вернемся к нашим баранам, вернее, попугаям. Я влюбился в Милу с первого взгляда. Влюбился еще в поезде. Но я не говорил ей этого. Главное, не делал никаких попыток сближения. Но в какой-то момент мы стали с Милой очень откровенны, и она сказала мне, что боится любви, что, если она полюбит, это разорвет ее изнутри.
– Она боялась влюбиться в тебя, – заявляет Вика. – То есть она тоже полюбила тебя в поезде (не понимаю, за что), но боялась признаться. А ты вел себя трусливо.
– Но мы опять забыли про попугая.
– Тьфу на тебя! Ну почему ты такой трус?
– Да, я боюсь женщин. Но с ней все было иначе. Она была для меня подарком небес, и я боялся потерять его, потому что такой подарок дается один раз в жизни. Мы с ней были очень похожи. Я тоже такая глубоководная рыба, которая на поверхности взрывается изнутри. В сущности, нам не стоило встречаться с ней в Москве.
– И все-таки не могу понять, что же такого особенного было в этой твоей Миле? – ревниво спрашивает Вика.
– А я не могу тебе этого объяснить – ни на своем, ни на твоем языке. Попробуй сосредоточиться на звуке ее имени, и ты, быть может, что-то поймешь, если у тебя есть музыкальный слух. Или, скажем, Мила была ведьма. Ведьма с зелеными глазами.
– Вот еще глупость! – фыркает Вика. – Не верю ни в каких ведьм. Просто запал на молодую.
– В твоих словах есть доля правды, – не отпираюсь я, – но и ведьмой Мила была настоящей.
– Она не прилетала к тебе ночью на метле?
– Она приходила ко мне ночью во сне, – серьезно говорю я. – Приходила в своих круглых очках, садилась напротив меня и слушала внимательно, впитывая каждое мое слово. Это вообще была ее манера: больше не говорить, а слушать. Но когда однажды я похвалил ее, сказав, что умная женщина больше слушает мужчину, чем говорит сама, она возмутилась. «Если ты решил, что я одна из твоих поклонниц, которые смотрят тебе в рот, ты ошибаешься! Просто я с детства не выговариваю звук “л”».
– Она была заикой?
– Кроме «л», она говорила чисто, но при этом могла вдруг впасть в заикание в чужой компании. Среди самых простых людей, ногтя ее не стоивших.
Мила была серьезно больна. В детстве она росла таким бледным цветочком. Добрые советские педиатры намекнули родителям, что девочка проживет недолго. Мила рассказывала мне, что когда ее приводили в детский садик, то вечером находили на том же месте, где оставили утром. У нее были больные почки – нефрит. Потом были врачи, врачи… Палаты, капельницы, километры электропроводов… И наконец, ее отец, боевой офицер (прошел Афган), плюнул на врачей и стал дочь закалять. Он гонял ее рано утром по парку, обливал ледяной водой, брал с собой в горы. Воспитывал не как больную дочь, а как здорового, но ленивого сына. И это странным образом дало результаты. Мила, разумеется, не выздоровела, но научилась относиться к своей болезни стоически. Она старалась свою болезнь не замечать.
– Но он мог ее убить!
