– Значит, так, – тихо сказал я, чтобы не слышала Мила. – Я вижу тебя насквозь. Тебя в молодости лишили попугаихи, и ты вымещаешь свою обиду на людях. Понять тебя я могу, но простить – нет. Если будешь себя хорошо вести, я подарю тебе женщину. Хотя, боюсь, в тебе накопилось слишком много злобы, чтобы ты кого-то полюбил. Но самец в тебе еще живет. А если ты позволишь себе еще… Скормлю тебя двум кошкам, которых видел во дворе возле помойки, а Миле скажу, что ты вылетел в окошко.
Попугай продолжал царапаться и клеваться и делал это так больно, что несколько раз у меня было желание его отпустить. Но я держал крепко, продолжая наш непростой разговор.
– Я уморю тебя голодом, гаденыш, – говорил я, – если ты еще хоть раз посмеешь на меня нагадить. Я тебя задушу двумя пальцами, а Миле скажу, что ты сдох от болезни щитовидной железы – есть такое слабое место у вашего брата. Я посажу тебя на дверь и прищемлю, как таракана, – вы часто погибаете от того, что гуляете по верху дверей. Я тебя утоплю, как вошь, а Миле скажу, что ты случайно залетел в ванную в мое отсутствие. Но хозяином здесь ты не будешь. Никогда!
– О чем вы разговариваете? – крикнула из кухни Мила. – Вообрази, со мной он никогда не разговаривает. Зато может вцепиться мне клювом между пальцев и так висеть… Ой, это так больно! Я пытаюсь его стряхнуть, а Кеша только машет крыльями и продолжает висеть между моими пальцами.
– Слышишь ты, жалкое порождение тухлого яйца! – шептал я. – Если ты еще раз посмеешь обидеть Милу, я поверну твою башку на триста шестьдесят градусов, чтобы она встала на то же место, но без тебя на этом свете. По ночам ты будешь спать в своей клетке, а утром говорить нам: «Доброе утро! Кеш-ша хорош-ший!» Еще я научу тебя разговаривать по-английски, для прикола, для гостей. И срать ты будешь только в своем домике.
Моя кисть уже заливалась кровью. Вошла Мила, и я за секунду до этого успел выпустить попугая.
– Что случилось?! – с ужасом спросила Мила, глядя на мою руку через круглые очки. – Это тебя… Кеша?
Я не стал ничего объяснять, она и так все поняла.
– Пойдем пить чай, – сказал я. – Птичка погорячилась.
И вдруг Мила зарыдала. Я мог простить этой твари свою изуродованную кисть. Но слез Милы я простить не мог.
«Ты понимаешь, что это война?» – взглядом сказал я ему. Кеша сидел на шкафу повернувшись к нам хвостом.
– И все-таки я не понимаю, – удивленно говорит Вика, присаживаясь рядом со мной на корточки и поглаживая Лизу. – Первая встреча с Кешей, и вдруг такая ненависть.
– Потому что мы были с ним похожи, – задумчиво произношу я. – Мы это поняли с первого взгляда. Если бы этот попугай умел говорить, он замучил бы ее своими словами, как я своих родных. Но у него, кроме говна, ничего в душе не было.
– Вы хотя бы обработали кисть?
– У Милы йода не нашлось, но в холодильнике обнаружилась бутылка водки. Я протер раны водкой, она перебинтовала руку, я хлопнул еще сто грамм… как бы для нервов.
– Знаем мы твои нервы, папик!
– Нет, больше я пить не стал. Видишь ли, Миле был противопоказан алкоголь, даже капля его. Это из- за почек. Иногда, читая книгу, она могла задумчиво закурить сигарету. Но когда в первый раз я это увидел, то осторожно отобрал окурок, протер ей губы чистым носовым платком, поцеловал и сказал, что курить мы не будем, а будем лечиться. Я уже искал ей хорошую платную клинику в Москве. «Ни за что!» – сказала она. «Ты подлечишься в клинике, – сказал я, – потом мы поедем в лучший в мире санаторий. Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день».
– Где вы спали той ночью? – спрашивает Вика.
– А ты проницательная девочка! – поражаюсь я. – Задаешь точные вопросы. Конечно, я спросил, нет ли раскладушки.
– Есть, – сказала Мила и стала стелить на свою кровать свежее белье. – Раздевайся! Или ты хочешь принять душ? Я дам свежее полотенце.
– Может, вместе с тобой? – неловко пошутил я.
– Размечтался. Иди помойся первым. Я потом.
Полчаса я стоял под контрастным душем и полностью протрезвел. Когда из душа пришла Мила в своей ночнушке, я, веришь ли, чуть ли не задохнулся от спазма в горле, отвернулся к стене и заплакал как дитя. Меня разорвало изнутри. В эту ночь у нас случилось все. Но в самый интимный момент я почувствовал что-то неладное. Я оглянулся назад и при свете ночника увидел попугая. Он сидел на грядушке кровати и буравил нас тигриным взглядом. Слава богу, глаза у Милы были закрыты. Я махнул рукой и смел Кешу с грядушки. Он перелетел на одеяло и стал подпрыгивать в такт нашим движениям. Я смахнул его еще раз. Кеша снова уселся на грядушке. Эта подлая циничная гадина изучала каждое наше движение.
– Что случилось? – полуобморочно спросила Мила, открывая глаза. Я ласково прикрыл их ладонью.
– Ничего… ничего…
Утром, когда я умывался и чистил зубы, Кеша изволили завтракать в своей клетке. Мила подсыпала ему проса, положила кусочек яблока и сменила воду.
– Позволь, я буду чистить его клетку, – сказал я. Никакого отчетливого плана еще не было в моей голове.
