– Хорошо, – согласилась Мила. – Честно говоря, это самое неприятное занятие в этом доме… Буду тебе очень благодарна.
– А уж как Кеша будет мне благодарен, – подхватил я. – Клетка, вычищенная заботливой мужской рукой. – Я потряс в воздухе забинтованной кистью. – Это счастье для волнистых попугайчиков!
– Но-но! – Мила погрозила мне пальчиком. – Только не вздумай ему мстить за руку. Просто у Кеши сложный характер.
– Кто тебе его подарил?
– Моя лучшая подруга.
– Она тебя очень любит.
Разными хитростями и приманками мне удавалось заманивать Кешу на ночь в клетку и запирать ее на замочек, потому что в надежность крючков я не верил. Я убедил Милу, что спать птичка должна в своем домике, а летать ночью по квартире просто небезопасно, Кеша же не видит в темноте (я был уверен, что этот терминатор все видит и в потемках, как кошка).
Первые несколько ночей Кеша неистово бился в клетке, требуя «свободу попугаям», но потом смирился. Наша жизнь вошла в нормальное русло. Единственное, что меня удручало, это категорический отказ Милы ложиться в клинику. Но потом я понял, что ее отец был прав: душевных ресурсов в Миле было гораздо больше физических. К тому же (тут я горжусь!) ее жизнь со мной, кажется, добавляла ей этих ресурсов. Мы стали как бы одно тело и одна душа. Это бывает редко, но когда случается, ты чувствуешь невероятный прилив сил. Из одного ты становишься двумя. У меня вдруг все стало получаться! В издательствах взяли все мои книги, и они имели невероятный успех. Я вошел в десятку самых популярных писателей, появились деньги. Мы с Милой побывали на Соловках, на Бали, на Цейлоне, потом отправились в трехмесячный тур по Европе. Кеша жил в это время у лучшей Милиной подружки. Возвращая его нам, она удивленно говорила: «Как он у вас изменился! Общительным не стал, но такой тихий…» И я гордился своими педагогическими достижениями, забыв главную поговорку наркоманов: «Героин умеет ждать!»
Все эти дни Кеша подбирал свой кривой клюв ключиком к замочку. И – подобрал-таки, гад! Как-то часа в два ночи я вышел на кухню покурить (при Миле я себе этого не позволял) и вдруг увидел, что клетка открыта и пуста. «Вылетел, сволочь! – подумал я. – Тогда хрен тебе, а не красивая попугаиха!» Но пока я дымил, меня привлек странный звук холодильника. Он был советского производства и всегда дребезжал громко, но в этот раз даже не дребезжал, а колотился, как припадочный, задней решеткой о стенку.
В кухню вбежала Мила. Она что-то почувствовала и проснулась.
– Где Кеша? – тревожно спросила она. – В комнате его нет.
Страшная догадка пронзила меня. Рывком я чуть не опрокинул холодильник. Из-за решетки на пол выпало тельце Кеши. Не знаю, сколько времени его колошматило о стену решеткой и всей массой холодильника. Я поднял Кешу с пола и бережно положил на стол. Мила тихо заплакала и помчалась в прихожую звонить в ночную ветеринарку. «Какой странный суицид, – подумал я, глядя на бездыханное тельце. – Зачем было залетать за холодильник? Неужели Кеша всерьез решил своей смертью отомстить мне? Я показал ему, кто в доме хозяин, а он совершил свое птичье харакири. И теперь между мной и Милой всегда будет лежать призрак мертвого попугая. Ведь это я лишил его свободы, а Мила – фанатичная ее поклонница. Вряд ли мы вообще когда- нибудь ляжем вместе».
Ветеринар приехал неожиданно быстро, быстрее, чем приезжают к инфарктникам и аппендицитникам. Я вышел его встречать. Но когда мы пришли на кухню, Кеши на столе не было. Он сидел на дребезжащем холодильнике, важно посматривая на нас.
– Это ваш больной? – мрачно спросил ветеринар. – А по виду совершенно здоровый.
Мы объяснили ему, как было дело. Странно, но Кеша легко дал ветеринару себя осмотреть, ни разу не шелохнувшись и не попытавшись клюнуть в руку.
– Это невероятно, – пробормотал ветеринар, – попугайчик абсолютно цел. Не сломано ни одной косточки.
Я щедро расплатился с костоправом, и он уехал. Но Мила продолжала плакать.
– Ты во всем виноват, – сказала она, как я и предполагал. – Зачем ты запирал его на ночь? Чтобы удобнее было трахаться со мной? Ты боишься не только женщин, но даже птичек.
И тут меня взорвало! Злобный дух попугая вдруг переселился в меня. Я наговорил Миле кучу гадостей. Я сказал ей, что это сексопатология – спокойно принимать то, как попугай наблюдает секс своих хозяев. Я сказал, что ушел от здоровой жены к больной женщине, потому что безумно ее люблю, но всякому безумию есть предел. Я сказал, что она одевается не стильно, а по́шло и вызывающе, чтобы компенсировать свою невзрачность. Наконец, что ее любовь к бешеному попугаю – это ненормально и попахивает зоофилией.
– Я видел, – кричал я, – как ты целуешь Кешу в крылышко, когда он спит. Может, тебе доставляет удовольствие, когда тебя кусают? Я тебя не кусаю. Может быть, надо тебя кусать?
Мила вытерла насухо глаза, вздохнула и пошла собирать мои вещи. Я ринулся за ней в комнату.
