Отец был профессором на кафедре минералогии. Он не только читал лекции и вел практические занятия, но и каждое лето вывозил студентов в поле. Он был самым авторитетным геологом на факультете и, разумеется, сокрушителем сердец студенток, и не только нашего факультета. Он пользовался этим не стесняясь и не маскируясь. Не один раз его поведение обсуждали на парткоме в его присутствии, но с него все было как с гуся вода. В каждом поле он заводил новую любовницу, как на фронте командиры заводили ППЖ[10]. После окончания практики отец прекращал эти отношения в один день. Это был его принцип. Все девушки об этом знали, но все равно велись на его обаяние и на что-то надеялись.
Знала об этом и мама. Она тоже работала в университете, секретарем декана нашего факультета. Декан и мой отец были ровесниками и когда-то сокурсниками, как я с Игумновым. Оба были старше моей мамы на двадцать лет. Все на факультете знали, что декан был неравнодушен к маме, но не все знали, в том числе и я, что отец женился на ней, студентке нашего же факультета, только потому, что после поля она забеременела. Впрочем, не думаю, что это было единственным решающим аргументом. Что-то отец разглядел в этой девушке. Может быть, то, что называется словом «покорность». Он почувствовал, что она из тех женщин, которые способны простить все. Измены. Грубость. Равнодушие. Отсутствие интереса к их общему ребенку. Все.
Отец стал обращать на меня внимание только тогда, когда, как он выразился при мне, я стал немного похож на человека. Но лучше бы не обращал.
Мое поступление на геофак он превратил в безобразное шоу. Сначала меня отговаривал. Он говорил, что я мямля и фантазер, что мне нужно идти не в геологи, а в литераторы (это слово он, кстати, произносил с презрением), что из меня, возможно, выйдет плохой писатель (слово «плохой» подчеркивал), но никогда не получится даже плохого геолога. Потом, когда я все-таки поступил, он сказал мне, что это было испытание на осознанность выбора своей судьбы. Потому что геология – это не профессия и даже не призвание. Это судьба. Но я уверен, что он лукавил. Он просто не хотел, чтобы на
Отец и ухом не повел. Остался сидеть. Молчал. Но молчал так, что лучше бы говорил.
Снимая рюкзак, вдруг чувствую, как же я смертельно устал. Ноги дрожат – это плохой признак.
Господи, но если я так устал, то что же ребята? Я вдруг понимаю, что гнал их вперед и вверх без единого привала. И если с кем-то случится сердечный приступ или полное бессилие от переутомления, это будет очень серьезной проблемой. И виноват в ней буду только я. Хальтер был прав. Мне не место в туризме.
Пытаюсь отыскать глазами группу – и не вижу. Что за черт, куда они могли подеваться?! И почему пейзаж вокруг так изменился? Снега подо мной стало как будто меньше, зато он лежит как огромный сугроб в ста метрах от меня у больших камней, которые туристы еще называют чемоданами.
Поворачиваю взгляд на скалу-жандарм[11], которая перекрывала нам путь на перевал. На ней скопился опасный снежный карниз. Я обходил ее строго вертикально, стараясь не подрезать снежный наст, чтобы не вызвать лавину. Смотрю на скалу, но не вижу больше карниза. И понимаю, что это был за хлопок.
Когда сильно устаешь на подъеме, то смотришь только себе под ноги, но и под ногами порой ничего не видишь, потому что глаза заливает пот. Ребята сбились с моих следов и уперлись в скалу. Карниз обрушился и вызвал небольшой, на мое счастье, оползень из мокрого, этой ночью выпавшего снега. Если бы снег был сухой, лавина летела бы до самой долины. Но и того, что сошло, было достаточно, чтобы утрамбовать пятерых людей в снежной могиле. Забить рты и носы так, чтобы они не смогли дышать.
Все эти мысли проносятся в моей голове примерно с такой же скоростью, с какой я, так и не сняв рюкзак, не бегу, а лечу по вырубленным мной в снегу ступеням вниз. Слышу, как бешено стучит сердце в такт непрерывно звучащей в голове фразе: «Ты убил пятерых детей. Ты убил пятерых детей. Ты убил пятерых».
