Да, отец меня пожалел. Он понимал, что я пошел в геологи, подражая ему, и что ничего путного из этого не выйдет. Но в одном он ошибался. Из меня получился, смею думать, хороший писатель. Отец об этом узнать не успел. В девяностые годы, когда все сыпалось и профессора получали нищенские зарплаты, которые еще и задерживали месяцами, он без особых раздумий ушел в коммерцию, а потом в бизнес, то есть сделал то, на что не решился я под давлением Игумнова. Отец возглавил фирму по бурению скважин для дачников и зарабатывал очень приличные деньги. Стал ездить за границу, просто посмотреть мир. Маму никогда с собой не брал.
К тому времени я бросил геофак на пятом курсе, три года поработал простым рабочим на стройке, поступил в Литературный институт и переехал в Москву. У меня были свои проблемы, и в отношения родителей я особенно не вникал. Иногда, когда я приезжал на каникулы (я тоже из С., как и Вика, но из другого С.), мама тихо жаловалась мне на отца. Но чем я мог ей помочь? Все-таки однажды я попытался поговорить с ним по-мужски. Сказал, что нельзя обращаться так с женщиной, с которой прожил больше тридцати лет. Что он, в сущности, уже старик, а она еще сравнительно молода и по-своему привлекательна, и не боится ли он… Я нарочно говорил о маме только как о женщине, ни разу не напомнив, что она моя мать и мне больно за нее. Мне казалось, что такой чисто мужской разговор будет самым правильным в этой ситуации.
Он выслушал меня и засмеялся. «Никогда не жалей женщин, Кеша, – сказал он. – Никогда не вникай в их бабские проблемы. Поступай как нужно тебе, как хочется тебе».
На следующий день я улетел в Москву, а еще через день отца зарубили топором перед лифтом в нашем подъезде. Помню, меня это поразило: почему – топором, что за варварство?! Самое удивительное, что после того, как убийца раскроил ему череп и убежал, отец сумел встать, вызвать лифт, доехать до девятого этажа, нажать кнопку звонка и, когда мама открыла дверь, рухнул в прихожей, заливая пол кровью. Но «скорой» он уже не дождался.
После похорон на его счету в банке обнаружилась большая сумма. Значит, он не транжирил все деньги на поездки, для чего-то копил. Мама уверяла, что копил для нас. Не знаю. Но эти деньги помогли нам выжить в девяностые, помогли!
Мама после смерти отца стала ходить в церковь. Была абсолютной атеисткой и вдруг стала глубоко верующей. Однажды сказала мне: «Прости меня, Кешенька. Наверное, я была плохой матерью. Больше думала об отце, а не о тебе». Я улыбнулся: «Но это же хорошо, мам! Психологи говорят, если отец больше любит дочь, чем жену, а жена больше любит сына, чем мужа, это в будущем создает проблемы и для дочери, и для сына. Они начинают во всех мужчинах и женщинах искать подобие своих отцов и матерей. Они продолжают зависеть от них». Мама покачала головой, не соглашаясь со мной. И вдруг сказала: «В одном я могу перед тобой похвастаться, сыночек, – в том, что я родила тебя на Покров. Теперь Богородица хранит тебя». Я снова улыбнулся. «Вот и славно, – сказал я. – Не переживай!»
Не знаю, кто хранил меня и моих ребят в тот день, но когда я подбегаю к огромному сугробу возле камней, то сразу вижу часть рюкзака, торчащую из-под снега. От страха во мне просыпается исполинская сила. Выдергиваю первого участника группы, как пробку из бутылки. Я не понимаю, кто это, мальчик или девочка, потому что его или ее лицо облеплено снегом. Наотмашь бью его или ее по щекам, чтобы привести в чувство и заодно выбить изо рта и носа снег, мешающий нормально дышать. На мое счастье, это оказывается парень, и он быстро приходит в себя. В течение часа мы, двигаясь по альпинистской веревке, откапываем еще троих. Я успеваю подумать, что это была неплохая идея – заставить группу идти в связке. Впрочем, если бы я и сам пошел в связке с ними, они не попали бы под снежный карниз.
Я работаю саперной лопаткой, парень – котелком, который, опять же на счастье, оказался в его рюкзаке. Мне приходится копать осторожно, чтобы не нанести кому-нибудь рану, а парень орудует котелком, как стремительный экскаватор. Все трое живы и по очереди включаются в работу. Пятого мы не находим. Только обрывок веревки.
Пятого нет. Он – исчез. Испарился. Или его утрамбовало так глубоко, что нам до него не добраться. Когда начинает смеркаться, я понимаю, что дальнейшие поиски бессмысленны. Надо спасать от переохлаждения тех, кто остался в живых. Мы спускаемся в долину уже в темноте в гробовом молчании. Я понимаю, что, скорее всего, сяду в тюрьму. Еще вспоминаю родителей этого парнишки, который шел в связке последним. Они провожали его на вокзале. Он был единственным из группы, кого провожали родители. Его мать подошла ко мне и спросила, не опасен ли этот поход. «Ну что вы! – ответил я. – Это всего лишь “единичка”. Первая категория сложности, самая легкая. Не волнуйтесь, мамаша, все с вашим сыном будет в порядке…»
Пятый сидит на рюкзаке перед входом в пастушью избушку, неподвижный, как статуя. Он в шоке и даже уже не дрожит, настолько замерз. Но, главное, он живой! Мертвые на рюкзаках не сидят.
