Общество же, если даже и заподозрит неладное, постесняется пикнуть, правозащитники тут же набросятся с упреками. Вот так и нежатся побывавшие в горячих точках, якобы избавляясь от кошмаров.
А я, что я?.. Я человек в меру честный, если никаких душевных надрывов не испытываю, то и говорю, что не испытываю. Потому что пока еще не хочу на покой и в санатории, мне здесь начинает нравиться.
Что-то в этом есть древнее, настоящее, когда питекантропы растоптали австралопитеков и захватили мир, а спустя какой-нибудь жалкий миллиончик лет их самих растоптали кроманьонцы… Я тоже чувствую себя кроманьонцем, что улучшает человеческую породу, хотя, может быть, я уже тот, кто и самих кроманьонцев сотрет с лица земли ради более совершенного человека, а стереть с лица земли лучше всего силой, это надежно…
– Сделаем мир лучше, – пробормотал я.
Фицрой оглянулся, сказал бодро:
– Как правильно!.. Вон то село я давно приметил. С первого же дня.
– И что?
– Будем делать мир лучше, – заявил он с убеждением Галилея перед инквизицией. – Тебе нужна эта, как ее, алиби? Или не нужна?
– Еще как нужна, – ответил я. – Хотя и не совсем, а так, на всякий случай.
– Тогда едем.
Он бы остался в том селе еще надолго, понравилось делать мир лучше, но я решил, что для алиби достаточно, настойчиво оторвал его от улучшения человеческого вида, вытащил на свежий воздух.
– Нужно ставить перед собой цели, – заявил я. – Великие!.. Да, я знаю, что когда они голые, то леди и крестьянка смотрятся одинаково, да и ведут себя одинаково, но мне вот приятнее вытереться подолом великоледского платья, чем платьем из грубой мешковины!
Он вздохнул.
– Это да… Но ради такой малости…
– Это не малость, – сказал я сурово. – Это условность! А вся наша жизнь на условностях и разной ерунде, чем маются только люди. Однако простые люди почти не маются, а умные маются так, что вообще дуреют. С кем мы?
Он проворчал:
– Ладно-ладно, поехали. Умный больно. Ничего не понял.
– Я тоже, – возразил я с достоинством, – ну и что? Человеку дан язык и не дан животным. Вот и пользуюсь.
– У них тоже языки, – сообщил он. – Если хорошо приготовить такое блюдо, пальчики оближешь!.. А ты знаешь, как же мне понравилось создавать алиби!.. Никогда сложная и важная работа по сохранению государственной тайны не была такой… ну… нетрудной. Теперь я знаю, как она называется! Алиби…
– Так надо было, – буркнул я.
– И посуду бить?
– Это чтоб заметнее, – ответил я неохотно.
– А когда ты утащил в постель сперва Герту, а потом ее мать?
Я пояснил с неохотой:
– Это все для дела, понимаешь?.. Такая у нас работа. Пойдет шум, все будут знать, что как только наш посол уехал на охоту, мы сразу же в село к молодым девкам, где пили и безобразничали так, что даже выговорить стыдно.
Он сказал довольно:
– Я же и говорю, нравится мне это создавание алиби. И вообще в государственной службе посольства бывают приятные обязанности. И то, что мы улучшаем человеческую породу…
– Делаем мир лучше, – уточнил я, так наша деятельность звучит более обще и потому благороднее. – Все для гуманизма и человечности, а для этого нужно начинать с самых основ, понимаешь?
– Еще как, – заверил он и облизнулся. – Дипломатом неплохо быть, как вижу. Главное, у нас благородная обязанность делать мир лучше.
– И мы его сделаем, – пообещал я.
– Это наша обязанность, – подтвердил он.
– Плодитесь и размножайтесь, – пробормотал я. – Так сказал Господь…
Он спросил заинтересованно:
– Кто-кто?
– Это бог из дальних королевств, – сообщил я. – Он дал много заповедей людям, но эта была самая первая и самая главная: плодитесь и размножайтесь!.. Остальные можно и забыть, но эту нужно помнить и блюсти истово и твердо.
Те, кто не был приглашен на королевскую охоту, на мой взгляд, выиграли. Пили и ели в три горла, а потом в зал вбежал королевский слуга и прокричал, что на охоте в результате несчастного случая серьезно ранен лучший друг короля Антриаса, его союзник герцог Ригильт, потому пир прекращается ввиду недостаточной уместности.
Мы с Фицроем к этому моменту уже полчаса пировали за столом, оба понимаем, что королю Антриасу нужно сперва решить, сообщать или не сообщать, а раз уж сообщать все равно нужно, то сперва нужно решить, как именно…
Фицрой посмотрел на меня с укором, я напрягся, что-то Антриас темнит, в прицел я видел хорошо, как тяжелая пуля снесла герцогу верх черепа…
Финнеган подпрыгнул, на лице дикое и радостное изумление длилось целую секунду, затем помрачнел и сказал мрачным голосом:
– Горе, какое горе!.. Надо продумать, как именно выразить свое соболезнование его величеству.
Эллиан и Баффи сперва не поняли, потом начали неуверенно улыбаться, Финнеган цыкнул на обоих, а я сказал лицемерно:
– Как вам не стыдно, почему не проливаете горькие и горючие слезы? Вон глерд Финнеган в таком горе, таком горе… Вы должны хотя бы рыдать и биться головами о стол. Лучше об углы…
