Охранники посмотрели на меня с уважением, один отдал воинский салют, второй с почтением, но молча распахнул передо мной дверь: воины Аллаха не задают лишних вопросов.
– Хорошо. Пусть входит.
Я переступил порог, оглядывая быстро зал и массу сидящих на полу заложников, здесь их больше сотни, а это нехорошо. Нужно будет вскоре кормить, водить в туалет… или расстрелять, чтобы избавить себя от лишних хлопот. Это же франки, чего их жалеть.
Дверь за мною захлопнулась, я пошел неспешно, всматриваясь в заложников и стараясь угадать, кто здесь нужен мне, точнее, руководству. Вряд ли увижу их сразу, такие люди обязаны быть как можно неприметнее для всех. Хотя, кажется, вон в той кучке сидящих вижу знакомое лицо. Кажется, это та самая Параска Корбут, чье фото мне показывал Лощиц.
Более несчастных и запуганных людей я еще не видел, скрючились под стеной, стараются стать меньше в размерах, хотя половина из них толстяки и толстухи с объемными жопами и свисающими до колен животами.
На меня посмотрели с испугом, что и понятно, я не выгляжу жалким и напуганным. Для них это признак, что приближается один из захватчиков, а я не могу же объяснять, что благородному глерду недостойно выказывать страхи, это роднит с животным или демократом, те и другие искренни, а глерд не имеет права на такое искреннее признание животной сути человека.
– Привет, – сказал я громко, – у вас тут уютно. И женщины… в смысле, особи красивые. Меня взяли только что, я новенький. Здесь вводят в курс дела или мне самому?
Никто не ответил, каждый страшится сделать лишнее движение, хотя в помещении никого, кроме заложников.
Я сам взял стул и сел возле одного, что показался меньше других раздавленным адреналинящим приключением.
– А чего на полу? – поинтересовался я. – Так романтичнее?
Он ответил, едва шевеля губами:
– Всем велели сесть на пол у стены.
– Это было давно, – ответил я, – хотя чего я буду менять ваши вкусы?.. Вам так нравится, острые ощущения… Здесь, как я вижу, вся верхушка… Вон тот генеральный, верно?
Он шепнул:
– Да. А рядом с ним его два заместителя.
– Хозяина здесь нет, – пробормотал я, – что и понятно… А вон та женщина?
– Ганселла?.. Она из отдела сбыта.
– Понятно… А вот та?.. А та?..
Он что-то ощутил в моих настойчивых расспросах, начал отвечать охотнее, с какой-то истерической надеждой в голосе, я для проформы спросил и о мужчинах, а когда он назвал имя Параски, я оглядел ее критически.
– А она вообще-то ничего… Кто бы подумал, женщины-ученые обязаны быть странными, чтобы… ну, понятно, да?..
Он ответил кисло:
– Да из нее такой ученый, что она может быть даже красивее.
Я хохотнул.
– Ого! Тогда пойду знакомиться.
Когда шел к этой самой Параске, чувствовал на спине его полный надежды взгляд, но не оглянулся, потом бесцеремонно сел рядом с этой Параской, отпихнув что-то серое типа менеджера средней руки.
– Параска, – сказал я, – я Юджин, рад познакомиться.
Она покосилась на меня с некоторой неприязнью.
– А чего тут радоваться?
– Я вообще человек радостный, – сообщил я. – И приношу радость. Вы как насчет того, чтобы отсюда как бы освободиться?
Она дернулась.
– Это что еще за шутки?
Я сказал тихонько:
– Да ладно вам, дамочка. А если меня нарочито за вами послали?.. У вас же есть что-то запрятанное в кофточке ценное?.. Я имею в виду, конечно, не сиськи, хотя они у вас весьма даже увесистые. Я еще не щупал, но уже представляю… Украинская природа, верно? Так есть у вас нечто?
Она воровато посмотрела по сторонам.
– Не знаю, о чем вы.
– Мне Юрий Лощиц сказал, – шепнул я. – Хоть вы и не в верхнем эшелоне, но доступ у вас некий имеется. Не буду спрашивать какой, мы же взрослые.
Она нервно дернулась.
– Лощиц? Это кто?
– Не прикидывайтесь, – сказал я. – Это я должен спрашивать, та вы или не та.
Она посмотрела настороженно.
– Да, я Параска Корбут, работаю в этой компании пятнадцать лет. Сперва в Тегеране, там было иранское отделение нашего института, в Иране очень хорошо с высококвалифицированными кадрами, но, когда власть захватили экстремисты, к нам ворвались эти бородатые радикалы…
Ее плечи зябко передернулись.
– Тяжело было? – спросил я сочувствующе.
– Еще как, – ответила она убитым голосом. – В целях безопасности меня часто перевозили с места на место. Везде насиловали по три-четыре человека, но это пустяки, это мне даже нравилось, а вот то, что нет туалетной бумаги, а только вода в кувшине, – это бесит и сейчас.
– Ислам, – сказал я. – Нужно выказывать уважение чужой культуре. Кстати, она не такая уж и чужая.
– Что?
– Почему-то вавилонскую чтим, – пояснил я, – ассирийскую, хеттскую, финикийскую, а вот ислам, что целиком основан на Библии, как и протестантство, кстати, вызывает некоторую неприязнь…
– Некоторую? – прошипела она. – Вы с ума сошли?.. Ладно, у меня все на чипе.
– А сам чип?
Она поколебалась, засунула руку глубоко под юбку, задержала дыхание, я ждал, наконец с великим облегчением выдохнула и протянула мне металлическую пластинку два на два миллиметра и не толще листа плотной бумаги.
– Вот.
