– Их клиники, – уточнил я. – Которая при лаборатории. Он так и сказал – из рук в рот. Везде, где они проводили испытания.
Она кивнула.
– Да, именно. Но… кто тогда эти люди, что посещали нашу самоотверженную сотрудницу? И почему?
Я пробормотал:
– Сама догадаешься?
– Намекаешь, – спросила она, – что эта Ширли как-то начала сама тайком синтезировать у себя дома и продавать?
– Думаю, – сказал я, – не дома. Делали в другом месте. Но под ее контролем. Возможно, какой-то важный ингредиент в самом деле держала у себя дома, там смешивала с остальными… и уже продавала. Разумеется, из чисто гуманных целей, желая продлить людям жизнь…
– …за хорошую цену, – закончила она. – Вот сучка!.. Что смотришь? Скажешь, все женщины такие, я тебя сейчас же застрелю!
– Не скажу, – пообещал я. – Лучше ты меня замучаешь в постели. А продавала, думаю, за очень хорошую цену. Жизнь… странная штука. Это не планшет, цена которого одна для всех. Жизнь кто-то готов отдать за бесценок, а кто-то готов на все, только бы прожить еще денек…
Она вздохнула.
– Что-то эти нелегальные фабрики расплодились. Я бы вообще запретила эти принтеры!.. Нельзя, чтобы в каждой квартире пистолеты печатали!
– Чего? – спросил я. – А разве принтер не отправляет тут же копию заказа куда следует?
– Я просто к слову насчет пистолета, – парировала она. – А когда печатают удобрения, кто придерется? А его в соседней комнате смешивают с другим, получается взрывчатка! Или того хуже, страшный распыляемый яд, когда флакончика хватит на приличного размера город.
– До этого еще не дошло, – успокоил я. – И не скоро дойдет. С такими черепашьими темпами прогресса это случится не раньше, чем через месяц, а то и два…
Она сказала саркастически:
– Ну спасибо! Успокоил.
– Рад, – ответил я. – Всегда счастлив тебя успокоить. Чувствую себя так, будто обнимаю родное правительство и нашу самую гуманную в мире полицию…
– Заткнись, гад. Мы почти приехали, вон его дом.
Я сказал быстро:
– Давай первым спрошу я! А ты как главная будешь следить за нами, в смысле – и за собой, и поправлять, если что пойдет не так… по твоему мнению. Ты же умная, знающая, красивая…
Она фыркнула:
– Мечтай-мечтай!.. Тебе никогда не стать детективом. Стой сзади и не раскрывай пасть, а то порву на фиг.
– Меня или пасть?
– Обоих.
Автомобиль съехал с дороги и некоторое время пробирался между домами старой постройки, рассчитанными на неторопливые кареты. Мариэтта еще не разобралась, где какой дом, деревья с пышными кронами закрыли номера, но автомобиль все зрит, не зря же полицейский, уверенно подвез нас к одному из подъездов и остановился.
– Здесь приличные люди, – напомнила Мариэтта, – так что забудь про свой футбол, понял?..
– А про хоккей, – спросил я с надеждой, – можно?
– Нельзя, – отрезала она.
Я пробормотал горестно:
– Тогда поговорим о боксе или боях без правил…
– Застрелю, – пригрозила она. – И меня оправдают.
– Тогда молчу, – сказал я испуганно. – Вот если бы не оправдали…
Ступеньки старинные, из настоящего мрамора. Мы подошли к такой же настоящей двери, словно украденной из «Ромео и Джульетты», Мариэтта сказала негромко:
– Департамент полиции. Нужно поговорить с Панасом Онищенко.
Через пару секунд из невидимого динамика донесся далекий голос:
– Минутку…
Послышались шаркающие шаги, затем в двери щелкнуло, чуть приоткрылась, но так и осталась. Мариэтта презрительно фыркнула и толкнула ее так, что та ударилась о стену.
Я вошел за Мариэттой, а она двинулась уверенным шагом даже не детектива, а элитного бойца спецназа в давно захваченной и освоенной деревне.
Правда, в холле пусто, пришлось подняться на второй этаж, там уже к лестнице вышел невысокий полный мужчина в просторном костюме, что и понятно с его избыточным весом, смотрит молча, без надменности, но в то же время осознает, на пару ступенек выше всяких, кто ездит в полицейских авто.
– Господин Онищенко? – спросила Мариэтта.
Мужчина кивнул.
– Проходите в квартиру.
Я перешагнул порог, мне показалось, что попал в музей древнего искусства. Даже не в сам зал, а взапасник, где в ожидании экспозиции хранятся в тесных помещениях сотни картин, скульптур, украшенных серебром шкатулок и всякого рода изысканных безделушек от размера с куриное яйцо до валуна в несколько тонн с рунами древнескандинавской вязи.
– Ого, – сказала Мариэтта, – у вас здесь… да, у вас здесь… не нахожу слов.
Он покосился в мою сторону, я ответил с легким поклоном:
– Здесь все подлинники… Узнаю работы Креккио, Вандатти и самого Карлизино! А это, если не ошибаюсь, картина Дюбера «Странные гости в Помпее»?
Он ответил потеплевшим голосом:
– Сядьте, пожалуйста, это великолепный диван восемнадцатого века. Приятно встретить знатока… А вот жемчужина моей коллекции. Узнаете?
– Еще бы, – ответил я. – Кто не знает «Распятие Христа» Лонжеавитти?.. Моя коллега, она рядом, столько слез пролила, созерцая… да-да, созерцая.
Мариэтта сладко улыбнулась мне, но во взгляде таилось обещание убить еще на лестнице, а в машину затаскивать уже теплый и весьма обезображенный труп.
