И вот она пришла к Пришвину, который был на 27 лет старше ее. Начала работу, а Михаил Михайлович вскоре записал: «Это была женщина не воображаемая, не на бумаге, а живая, душевно-грациозная и внимательная, и я понял, что настоящие счастливые люди живут для этого, а не для книги, как я, что для этого стоит жить и что о нас говорят, потому что мы себя отдали, а о тех молчат, потому что они жили счастливо: о счастье молчат.
И вот захотелось с этого своего мрачно-высиженного трона сбежать…
Как прыжок косули в лесу, – прыгнет и не опомнишься, а в глазу это останется и потом вспоминаешь до того отчетливо, что взять в руки карандаш и нарисовать. Так вот и пребывание этой женщины в моей комнате: ничего от нее как женщины не осталось, это был прыжок. Но… как же счастливы те, кто не пишет, кто этим живет. А и вполне возможно, что это “соблазн”, что это путь не к себе, а от себя».
Как же все произошло? Об этом мы можем узнать из дневника писателя. Михаил Михайлович рассказал о знакомстве и первых взаимных симпатиях, а затем и любви с необыкновенной откровенностью. Приведу некоторые выдержки из дневника, который весь читается как роман…
Итак, начало 1940 года. Пока все по-прежнему…
2 января Пришвин записал: «Установилась зима. Работа над “Неодетой весной” вошла в берега, и теперь уже наверно знаешь, что выйдет, и уже ясно видишь конец: живая ночь: “Приди!” – выражающая песню всей моей жизни».
И, конечно, несколько слов о войне, ведь войной пахло в воздухе… В тот же день в дневнике отмечено: «Аксюша (племянница жены, ставшая домработницей у Пришвина. –
– Будет война!
И так объяснила мне. В прежнее время, бывало, старики заговорят о войне, и детям до того становится страшно, что долго не могут уснуть. Тогда старики начинают детей успокаивать: война пойдет, но к нам не придет, нас война побоится. Мало-мальски успокоят, и уснут дети, и все-таки… страшно и не хочется войны.
– А теперь, – сказала Аксюша, – дети играют в войну, и так охотно, стреляют чем-то друг в друга, падают, будто раненые, их поднимают, уносят. И все в охотку. И если детям не страшна война, то, значит, будет война».
Но думы о работе, ибо писатель не может не думать о работе.
Недавно мне прислали стихотворение, точнее, вырезку из газеты с неполным текстом стихотворения. К сожалению, оторваны последнее или последние четверостишия и вместе с ними имя автора. Но достаточно прочитать первое…
Довольно точно сказано и в какой-то степени по-Пришвински!
14 января в дневнике появилась запись: «Мне захотелось работать немедленно и быстро над своими дневниками, чтобы месяца через три все закончить и сдать в Музей. Нужен человек, могущий работать у меня часов 8 в день».
Пришвин имел в виду Государственный Литературный музей, сотрудники которого, зная об уникальных дневниках писателя, предложили передать в фонд музея весь архив. Пришвин поразмышлял и понял, что одному с этой работой не справиться. Необходим литературный секретарь. Союз писателей рекомендовал Валерию Дмитриевну Лебедеву…
И вот наступил день 16 января… В этот день, как уже упоминалось ранее, Валерия Дмитриевна впервые появилась в квартире Пришвина.
В дневнике осталась краткая запись:
«– 43 с ветром. Устроил “смотрины” (ее зовут Валерия Дмитриевна). Посмотрели на лицо – посмотрим на работу».
Несколько дней ни слова о Валерии Дмитриевне. И лишь 22 января краткая запись:
«Вчера была вторая встреча с новой сотрудницей».
И все…
И вдруг далее, три дня подряд записи, которые нельзя не процитировать. Первые шаги пока еще в неизвестность, первые надежды…»
24 нваря.
«Есть писатели, у которых чувство семьи и дома совершенно бесспорно, другие, как Лев Толстой, испытав строительство семьи, ставят в этой области человеку вопрос, третьи, как Розанов, чувство семьи трансформирует в чувство поэзии, и четвертые, как Лермонтов, являются демонами семьи, разрушителями (Гоголь), и наконец – я о себе так думаю – остаются в поисках Марьи Моревны, всегда своей недоступной невесты…»
Но вот она перед Пришвиным – Марья Моревна. Уже в первые дни знакомства Пришвин стал понимать это. Он писал:
«Я ей признался в чувстве своем, которого страшусь, прямо спросил:
– А если влюблюсь?
И она мне спокойно ответила:
– Все зависит от формы выражения и от того человека, к кому это чувство направлено, человек должен быть умный.
Ответ замечательно точный и ясный, я очень обрадовался…
Мы с ней пробеседовали без умолку с 4 ч. до XI в. Что же это такое? Сколько в прежнее время на Руси было прекрасных людей, сколько было в стране нашей счастья, и люди и счастье проходили мимо меня. А когда мы все стали несчастными, измученными, встречаются двое и не могут наговориться, не могут разойтись. И наверно не одни мы такие.
