Удивительные откровения Пришвина, его исповедь просто еще до сей поры не оценены должным образом. Мы знаем «Исповедь» Жана Жака Руссо и восхищаемся ею… Это считается классикой. Но мы читаем Руссо в переводе, а при переводе, если даже не случается потери в «изящной словесности», то, в любом случае, это уже не совсем Руссо, а отчасти переводчик. К тому же можно привести тысячи примеров, когда переводные произведения иностранных авторов при переводе на «великий и могучий Русский язык» – блистательное определение Тургенева – приобретают значительно больше, нежели теряют. Да и теряют ли что-либо вообще? Очень сомнительно, что теряют.
А здесь перед нами дневники нашего, родного, русского писателя. И дневники, повторяю, достойные самой пронзительной и откровенной исповеди.
Пришвин в постоянном поиске. Каждый день – новые открытия, открытия в великом чувстве любви, открытия в отношениях с чудом чудным – с женщиной! Он не стесняется сцен нежности, не стесняется своих действий и мыслей своих:
«Ложась в кровать перед сном, не менее часу, обняв друг друга, вплотную (первый раз понял, что значит в-плоть-ную), мы не менее часу точно так же прислоняемся и душа к душе. В этот раз мы путешествовали по Кавказу, приехали по Военно-Осетинской дороге к Сурамскому перевалу…»
Мечты… Они мечтали, словно дети. Они были влюблены, словно дети. И он восхищался ею, восхищался всем, что исходило от нее…
«В своих обнажениях тела Ляля совсем ничего не стыдится и в то же время она не “бесстыдная”. Дело в том, что она показывается не с целью завлечения, а как бы предупреждает: бери, если нравится, но помни, что это еще не любовь… Возьми, но я жду не этого».
Чего же она ждет? Быть может, ответ на этот вопрос, отчасти, содержится в записи: «16 Июня. Троица».
Пришвин размышлял: «Такое движение вперед, такое сближенье, такая любовь: разве каких-нибудь пар десять сейчас любят… Но бывает изредка, будто дунет кто-то на любовь, и туман рассеется, и нет ничего. Тогда тревожно спрашиваем мы: “Любишь ли ты еще меня?” И уверяем и доверяемся, и опять приходит новая волна и сменяется новой. Как будто цветистый поток бежит, уходит и вечно сменяется новой водой».
И далее: «…чудо уже в том, что до 40 лет в женщине могла сохраниться девочка Ляля. Эта сохранность детства и есть источник ее привлекательности и свежести. Напротив, практичность женщины нас отталкивает…»
Пришвин признался: «Надо очень помнить, однако, что мое разбирательство жизни Ляли имеет не литературную цель (хотя цель эта не исключается), а цель самой жизни моей…»
То есть дневник – не ради дневника, не ради того, чтобы по-писательски сделать зарисовки, которые – некоторые из которых – потом могут стать основой или просто небольшим толчком для рассказа, повести… Да хотя бы просто небольшой миниатюры. Нет, его любовь требует другого – он созерцает любимую и отражает это восторженное созерцание на бумаге, он разговаривает о ней с самим собой, спорит с самим собой и только ради себя, ради себя рисует любимый образ.
2 января 1941 года Пришвин записал: «Для прочного брака необходимо вечное движение любящих в мир, где оба еще не бывали и отчего они сами открываются друг другу новыми сторонами. Такой брак можно представить себе только как движение вокруг абсолютно неподвижной точки внутри и с вечной переменой извне».
13 января 1941 года: «Когда люди живут в любви, то не замечают наступления старости, и если даже заметят морщину, то не придают ей значения: не в этом дело. Итак, если бы все люди любили друг друга, то вовсе бы и не занимались косметикой».
И постоянно думает, думает, думает, постоянно в поиске ответов на самые различные вопросы, вопросы жизненные, вопросы, которые волнуют многих, особенно влюбленных и особенно тех, кто ищет любовь, но не может найти.
«И все так просто: если хочешь, чтобы тебя полюбили, – полюби сам. (Но другой говорит: я полюблю, если меня полюбят)».
Сколько шуток по поводу вопросов «любишь не любишь». Он и здесь ищет ответ. Почему же люди так часто спрашивают об этом? Сомнения?
«Мы… в молчании прошли по тропинке, удивились красивой форме ее и всех тропинок, выбитых человеческой ногой. Переходя овражек, она повернула мое лицо к себе, спросила:
– Скажи, что ты любишь меня.
– Люблю, но скажи мне, что за этим вопросом скрывается, ведь он порожден сомнением?
– Это возникло, когда ты говорил, что я не мешаю твоему одиночеству. Я возревновала тебя к твоему одиночеству».
Он размышляет о стыдливости и ложной стыдливости, о том, что притягательная сила двух любящих душ воспламеняет притяжение любящих тел:
