– У вас редкий ум, – сказала она, – вы сейчас единственный, с кем я не считаю себя выше, и у вас сердце, какое у вас сердце! И вы единственный, кому я открылась вся и кого я желаю. И все-таки я не вся с вами. Если вы догадаетесь о том, что не чепуха, я отдам вам всю жизнь: отгадаете?»
5 марта 1940 года.
«Потенциал любви. Откуда что берется! И физическая и душевная дряблость миновали, чувствую себя сильнее, чем в молодости».
12 марта.
И снова Пришвин писал о любимой:
«Какая-то неудовлетворимая женщина, вроде русалки: щекочет, а взять нельзя. И не она не дается, а как-то сам не берешь: заманивает дальше.
А в сущности, оно и должно так быть, если уж очень хочется любить и с желанием своим забегаешь вперед.
Для оздоровления и жизни надо просто начисто бросить эту любовь, а делать что-нибудь чисто практическое, благодаря чему можно создать близость и привязанность, из которых сама собой вырастет, если мы достойны, настоящая и долгая любовь».
7 марта.
«Прочитал Ляле “весну света” и получил награду: “Нет, нет, я вас полюблю, не бросайте меня!”
<…>
Чувство полной уверенности, что в мою жизнь послан ангел-хранитель с бесконечным содержанием внутренним и неустанным стремлением вперед. И самое удивительное, что сама она лучше меня это сознает».
8 марта 1940 года 67-летний Пришвин записал слова своей 40-летней возлюбленной:
«Ее задушевная мысль – это поэтическое оформление эротических отношений, что для выполнения акта любви нужен тот же талант, как для поэмы. На свете мало таких озорниц, и как раз мне такая нужна».
10 марта.
«Самое большое, что я до сих пор получил от Валерии – это свободу в отношении “физического” отношения к женщине, т.е. что при духовном сближении стыд исчезает и, главное, уничтожается грань между духовным и плотским. Раньше мне казалось, что это возможно лишь при сближении с примитивными женщинами, где “духовное сознание” становится ненужным: “пантеизм”: она – самка (честная, хорошая), а в духовной деятельности, как писатель, например, я один: ей – кухня и семья, мне – кабинет. А теперь мы с ней равные, и мне думается, что вот именно вследствие этого равенства, постоянного обмена и происходит рождение чувства единства духовного и телесного».
Между тем отношения развивались. Предложение сделано. Теперь необходимо идти к матери Валерии, просить руки.
«13 марта… вышло знаменательным днем. Ляля сожгла все свои корабли, все долги, вся жалость полетела к чертям. Любовь охватила ее всю насквозь, и все преграды оказались фанерными: все рушится. Аксюша (домработница) стала первою жертвой: мы объявили за ужином, что мы муж и жена.
…Завтра иду к Наталье Аркадьевне, матери Л., во всем повинюсь и попрошу ее благословения.
Ляля рассказывала, что когда матери призналась, та ее спросила, думала ли она о возрасте, что если выйдет какой-нибудь новый “перевал”, то она-то по молодости вынесет, а ему-то конец. Л. ответила, что думала: что это любовь ее последняя и в ней все».
Но снова, даже после фактического согласия матери, ни да, ни нет:
«…ее можно было целовать – это не да, “любишь?”, она отвечала “нет”, но и это не было “нет”: жди же, она разъясняла, что “нет” относится к ее личному, глубокому, небесному пониманию земной любви, а с точки зрения земной любви, то отчего же, она почти готова…»
Понимая, что необходимо побыть вдвоем, без посторонних глаз, без всяких помех, Пришвин предложил Валерии Дмитриевне поехать в дом отдыха – остановил выбор на Подмосковном Доме творчества «Малеевка». Жить там предстояло в одной комнате!..
Он предупредил об этом, и согласие было получено.
В тот же день сделал очередную запись:
«Я могу ее любить до тех пор, пока в ней будет раскрываться для меня все новое и новое содержание. И мне кажется, что это будет, что она глубока без конца… Это она и сама сознает, она уверена в этом и в свое время говорила мне, что не может любить меня: она для меня неисчерпаема, а я – исчерпаем. “Я вас любить не могу”, – говорила она тогда. Но почему же теперь повторяет “люблю”? Это надо так раскрыть: стихийно она и тогда любила меня, но только не считала это любовью. А когда ей стало ясно, что за свое чувство можно постоять, можно не посмотреть на страдания ее близких, что она имеет право на любовь и что без этого права была бы жизнь бессмысленной, то тут она и сказала “люблю”.
Сколько раз я повторял в своих писаниях, что я счастлив. И они теперь меня об этом допрашивают, не понимая того, что своим заявлением “я – счастлив”, я отказываюсь от дальнейших претензий на личное счастье, что я в нем больше не заинтересован, я ничего не домогаюсь, мне развиваться в счастье не надо: я достаточно счастлив. Отрекаясь от этого личного счастья, я движусь духовно в творчество: мое творчество и есть замена моего “счастья”: там все кончено, все стоит на месте, я “счастлив”; здесь в поэзии все движется… Я самый юный писатель, юноша, царь Берендей, рождается сказка вместо жизни, вместо личной жизни – сказка для всех.
