«Настоящим писателем я стал впервые, потому что я впервые узнал, для чего я писал. И может быть, в этом я единственный: все другие писатели отдают себя и ничего не получают, кроме глупой славы. Я же своим писанием, своей песней привлекал к себе не славу, а любовь (человека). Таких счастливых писателей никогда не бывало на свете. Никто из них в мои годы не мог воскликнуть от чистого сердца, от радости, переполняющей душу: Люблю и да будет воля Твоя».
И вот еще одно объяснение. О нем в дневнике запись от 25 февраля:
«Спрашивает:
– Любите?
Отвечаю:
– Люблю!
Она:
– А я этого вам не могу сказать. Со мной совершается Небывалое, и нет на свете человека, кто бы мне был так близок и кому я так открылась, как вам. Но я все-таки не могу сказать: “люблю”. Ведь у меня же долги, если я люблю, то долги сами собою уплачены. А сейчас я не чувствую в Вас того настоящего, ради кого я должна то все бросить: я сейчас еще вся в долгах. Но я надеюсь, что когда-нибудь вас полюблю. Но что Вы меня любите, я знаю.
(Это больше, чем я заслужил.)
27 февраля.
«Сегодня же, целуя ее, я сказал:
– Вы не сомневаетесь больше в том, что я вас люблю?
– Не сомневаюсь!
– И я не сомневаюсь, что вы тоже немного меня любите.
– Немного люблю.
Я подпрыгнул от радости:
– Правда?
– Правда: скучаю без вас.
И поцеловала в самые губы.
И я сказал:
– Не совсем, но моя.
И она:
– Да.
После этого она и ушла, в то же время осталась, и голубь с нами был и прыгал у меня в груди, проснусь ночью – голубь трепещет, утром встал – голубь.
– Ну, – сказала она, – конечно, надо сделать так, чтобы другие от нас меньше страдали, но если жизнь скажет свое слово, что надо…
– Если будет надо, я возьму вашу руку, выйду из своего дома и больше не вернусь. Я это могу.
Она вспомнила, что все главное у нас вышло от дневников: в них она нашла настоящее, собственное свое, выраженное моими словами. И вот отчего, а не потому что боюсь, не отдам никогда я эти тетрадки в Музей: это не мои тетрадки, это наши. И так все пошло переделываться в наше. Самое главное – это надо поскорее устроить ей возможность более спокойно и уверенно жить, иначе просто совестно разводить романы…
Весь смысл внутренний наших бесед, догадок в том, что жизнь есть роман… Она… все еще не совсем уверена во мне, все спрашивает, допытывается, правда ли я ее полюбил не на жизнь, а на смерть…
Я где-то в дневнике записал, как страдает глухарь в своей любовной песне, и потом, указав, что все животные переживают любовь, как страдание, указал на человека: только человек сделал из любви себе “удовольствие”. Напомнив мне это, она сказала о наших бессонных ночах, разных других мучениях и сказала:
– Хорошее удовольствие!»
28 Февраля.
«Ни разу за 30 лет не поцеловал жену в губы со страстью, ни одной ночи не проспал с ней и ни одного часу не провел с ней в постели: всегда на 5 минут – и бежать. Близко к любви были поцелуи “Невесты” (2 недели) и больше ничего. Так что можно сказать: никакой любви у меня в жизни не было. Вся моя любовь перешла в поэзию, которая обволокла всего меня и закрыла в уединении. Я почти ребенок, почти целомудренный. И сам этого не знал, удовлетворяясь разрядкой смертельной тоски или опьяняясь радостью.
И еще прошло бы, может быть, немного времени, и я бы умер, не познав вовсе силы, которая движет всеми людьми. Но вот мы встретились…
Вчера я уверял ее опять, что люблю и люблю, что если останется последний кусок хлеба, я его ей отдам, что если она будет больна, я не буду отходить от нее, что…
Много всего такого я назвал, и она мне ответила:
– Но ведь все же делают так.
И я ей:
– А это же мне и хочется: как все. Об этом же я и говорю, что наконец-то испытываю великое счастье не считать себя человеком особенным, а быть как все хорошие люди».
29 февраля.
«Объяснение с Аксюшей до конца и ее готовность идти к Павловне на переговоры о том, что М.М. жизнь свою меняет. Теперь остается слово за Валерией.
Павловна – жена Пришвина. Настала пора объявить ей о решении. О необходимости развода…»
1 марта.
«Написал для серии “Фацелия” рассказ “Любовь”, может быть, самое замечательное из всего, что я написал.
Валерия не приходила: мать больна. В отношениях к В. прибавилось много ясности и спокойствия. Теперь надо лишь сдерживать себя и ждать».
2 марта.
«…В этот вечер из моего рассказа “Любовь” ей вдруг открылось, что я не только ее понимаю, но что через меня и она себя сразу поняла. Это было так радостно, что целовали друг друга, и она, целуя, говорила: мы подходим к настоящей любви, я начинаю верить, – мы к ней придем».
И снова запись:
«Вечерело. Мы забились в угол дивана, и я стал слушать, как билось ее сердце: не симфония, а весь мир как симфония. И вот, один за другим и нога…
– Подождем, – сказала она.
И я послушался. И вместо того мы стали обмениваться словами: на той осинке, на этой почве вырастет слово.
– Ну, и что же? – сказала она. – Вот вы ласкаете мою ногу, целуете грудь, и вам ничего не делается? Поймите же, что ведь это же все, и грудь Психеи, и нога газели, и все такое, все че-пу-ха!
– А что же не чепуха? – спросил я.
