И вот тогда, при отказе от себя, возникает любовь ко всякой твари. Что же, разве это не путь человеческий, прекрасный? Скольким тысячам я указал путь любви. Но почему же пришла она, и то стало болотом, и все мои зайцы поскакали к ней, и птицы полетели, и все туда, туда! И мне стало все равно куда ехать, на север, на юг, везде хорошо с ней: она причина радости и на севере, на юге».
21 апреля 1940 года он подал в Литфонд заявление на две путевки в Малеевку.
И вот тот же день записал:
«Свет весны всю душу просвечивает и все, что за душою – и рай, и за раем, дальше, в такую глубину проникают весенние лучи, где одни святые живут…
Так, значит, святые-то люди от света происходят, и в начале всего, там где-то, за раем, только свет, и свет, и свет.
…и любовь мою никто не может истребить, потому что любовь моя – свет. Как я люблю, какой это свет! Я иду в этом свете весны, и мне вспоминается почему-то свет, просиявший в подвале сапожника, хорошего человека, приютившего Ангела. Когда просиял Ангел, просиял и сапожник».
Огромное большинство записей мгновенны и так неожиданны для сознания в своем явлении, что писатель еще не успел излукавиться, как это бывает почти всегда в крупном произведении. Миниатюра, как искреннее…
23 апреля.
«Ночь любви, на которую не всякого и молодого-то хватит, дала мне только счастье, и утром я встал бодрый и бесконечно благодарный моей подруге.
Если, лежа возле Ляли, с ее рукой под головой, уснуть невинным сном ребенка и потом открыть глаза, то окажется, что она не спит, а глядит на тебя с глубокой нежностью и счастьем…
…Есть во всем образе Ляли что-то ребячье, как у меня в такой же степени мальчишеское, и в этом “будьте как дети” мы находим себе соединение той любви и другой».
28 апреля.
«…начинается какая-то новая фаза моего романа: спокойствие брачных отношений в собственном смысле слова, рост потребности закрепить свои позиции в более глубоких очагах ее души, ясность зрения в сторону необходимости самого дела любви, какой-то черной работы для этого.
Ляля решила завтра взяться за работу – и хорошо».
18 мая.
«Вчерашний день надо понимать, как предупреждение. Ляля клялась при матери и мне клялась здоровьем матери, что теперь навсегда ее опыты кончены, что я буду единственным, кому она будет принадлежать… Но я, лежа с ней в постели, просил ее не связывать себя клятвой, уверял ее, что при ее связанности она потеряет лучшее свойство женщины, свою изменчивость. И пусть она несвязанная, вечно изменчивая, предоставит мне самому позаботиться о том, чтобы уберечь ее от измены, худшего, что только есть в человеке и женщине.
– Лесной крест, – шептал я ей, неустанно целуя, – есть твое суеверие, твой страх перед твоим величайшим долгом быть собой, утверждаться в себе, быть вечно изменчивой и не изменять».
Размышления о любви, преданности и верности составляют лучшие страницы дневника:
«Она предложила “откровение помыслов”, что взял на себя, и она иначе ведь не может утвердиться в мысли о моем постоянстве, как мужа. Подумав об этом, я сказал, что с моей стороны помыслы все мои я ей открываю ежедневно без обета: зачем мне обет, зачем крест и венец, если я люблю ее и если в живом чувстве все это и содержится. Точно так же я верю, что она меня любит, и я слабостью, страхом перед самим собой считаю, что она хочет прибегнуть для охраны своего чувства к чему-то внешнему. Так я и свел все ко вчерашнему разговору об измене и об изменчивости.
– Нечего клясться и обещаться, – сказал я, – если мы будем друг друга любить, то само собой будем открывать друг другу свои помыслы. А если ты разлюбишь меня и закроешься, то ответ за твою измену я беру на себя. Будь спокойна и бесстрашна, я буду охранять наше чувство, я беру это на себя, и если изменишь – я за это отвечу.
Свободная любовь без обетов и клятв возможна лишь между равными, для неравных положен брак – как неподвижная форма. Но благословения на брак, на любовь, на откровение помыслов испрашивать… и мы сегодня ночью пойдем к нашему кресту КБ и там в лесу вместе помолимся».
О своей борьбе за любовь, борьбе за счастье Пришвин писал:
«Закончился период внешней борьбы и начинается внутреннее строительство. Бывает, теперь берет оторопь, спрашиваешь в тревоге себя: а что, если это чувство станет когда-нибудь остывать и вместо того, как теперь все складывается по нашему сходству, все будет разлагаться по нашим различиям? Я спросил ее сегодня об этом и она:
– Не хочу думать, отбрасываю. Если мы не остановимся, мы никогда не перестанем друг друга любить.
– Да и намучились мы, – сказал я, – довольно намучились, чтобы искать чего-нибудь на стороне».
