Удалившись на свою половину, она непременно оставляла дверь приоткрытой. Сидя у окна за шитьем, Франсуаза ждала, когда хохот в Желтой комнате начнет стихать. Едва вновь гости начинали говорить о литературе или других искусствах, она возвращалась и охотно присоединялась к беседе, которая не могла оскорбить ее чувств.
Поль же часто менялся в лице, стоило жене вступить в разговор. Он начал грубить ей, не стесняясь посторонних, попрекать. При этом он не боялся, что жена скажет что-то не то. Он безумно ревновал ее… Когда она говорила, на нее смотрели, ее не могли не видеть, не могли не желать ее цветущей красоты. Он не мог помешать смотреть на нее. Он постоянно сравнивал в эти мгновения свое тело, изуродованное болезнью, со стройными фигурами гостей, и тогда ненавидел и весь свет, и самого себя, и своих даже самых лучших друзей. Поль надеялся своей грубостью выгнать из комнаты Франсуазу, чтобы она наконец сделалась недоступной для взглядов мужчин.
Франсуаза все терпеливо сносила и предпочитала закрывать глаза на поведение мужа. Во многом это происходило из-за ее любимого брата Шарля, типичного паразита по натуре. Шарль быстро понял, что может здесь постоянно получать легкие деньги, и пользовался этой возможностью. При этом он обращался с просьбами об одолжении не к сестре, а к ее мужу, нисколько не стесняясь того обстоятельства, что у самого-то Шарля положение было гораздо более стабильным (в это время он находился на службе при инфантерии кардинала Мазарини). Поль всегда находил оправдания откровенно безответственному поведению Шарля, говоря, что тот – самый бедный из французских дворян и, кроме него, Поля, ему некому помочь.
Когда гости расходились, Франсуаза шла в комнату мужа. Обычно в это позднее время Поль тихонько наигрывал на лютне, беседовал с женой, показывал ей то, что успел написать. Ему было интересно выслушать ее мнение, внести поправки, которые та считала необходимыми. Он обучал ее языкам – латыни, испанскому и итальянскому. Он учил ее писать, притом не просто писать (этим искусством она владела от природы), а так, чтобы написанное нравилось читателю. Это были минуты наибольшей близости: ведь физическая близость обоих заставляла невероятно мучиться, после чего они делались противны сами себе. Подобная жизнь продолжалась 7 лет.
Скаррон все более страдал от своей болезни. Он практически не мог спать, а потому накачивался снотворными и опиумом, но это все равно не помогало. С ним становилось все труднее общаться, и только к вечеру Полю удавалось взять себя в руки и снова стать прежним шутником, каким его привыкли видеть.
Он все больше беспокоился о том, что ждет Франсуазу в будущем. После его смерти она останется нищей и будет вынуждена пресмыкаться перед сильными мира сего. Скаррон занялся алхимией, надеясь с ее помощью сделать жену богатой и независимой, а следовательно, свободной. Естественно, поиски философского камня не увенчались успехом.
Скаррон занялся написанием пьес. Все они ставились и приносили неплохой доход, но деньги по-прежнему не держались в этой семье. Поль буквально увяз в долгах, и, кроме того, его постоянно обирали (в частности, брат Франсуазы Шарль). Поль давал ему деньги, скрываясь от жены, прекрасно зная, что непутевый родственник либо пропьет их, либо прогуляет. Но как он мог отказать, если это был брат его любимой Франсуазы? Шарль никогда не отдавал долгов, и Скаррон постепенно расставался со своим недвижимым имуществом – фермами и землями. Кредиторы одолевали его со всех сторон, причем худшим из них являлся домовладелец, которому были абсолютно безразличны литературные таланты Скаррона. Он понимал только одно слово – «деньги» и мог запросто выбросить на улицу Поля, но самое страшное – Франсуазу. Этого Поль не мог стерпеть. Он писал униженные прошения, лгал и льстил кредиторам. Он был готов на все ради любимой: только бы на ее долю не выпали унижения.
К этому времени друзья практически перестали навещать несчастного калеку, потому что при их визите он непременно просил денег. У Скаррона практически не осталось одежды, а денег не хватало ни на еду, ни на дрова. Однако было и гораздо более худшее обстоятельство, нежели безденежье: Франсуаза начала вести самостоятельную, независимую от него жизнь.
Теперь она уходила на весь день, облаченная в свое единственное нарядное платье – шелковое, цветастое, в котором выглядела нестерпимо юной и прекрасной. Франсуаза направлялась в какой-нибудь светский салон или в Лувр (она была принята при дворе), а Скаррон провожал ее тоскливым взглядом из окна. На целый день он оставался один в насквозь промерзшей комнате. У него не было друзей; на его зов не приходили даже слуги: он давно уже не мог им платить, а те оставались в доме исключительно в надежде хоть когда-нибудь получить свой гонорар. Естественно, при таких условиях от прислуги нельзя было требовать служебного рвения.
