«Не понимаю, чего вы сейчас говорите, но я прекрасно себе представляю карту мира. Европа обращена только в одну сторону, ибо Россию она энергично от себя отдаляет, а Америка в две, поэтому может балансировать (даже в три, но там просто сырьевой придаток), посему, как бы там ни было, наш континент из пупа Земли медленно, но верно превращается в периферию мира, пусть и благополучную, наподобие элитного загородного посёлка, но в нём живут, а не делают дела и принимают решения, что, кстати говоря, болезненно воспринимается именно в крупных державах. Только мелкая европейская шпана мнит, будто выполняет высочайшую миссию, сдерживает Россию, и, борясь с призраками, а, следовательно, в своём воображении успешно их побеждая, довольна наполненностью собственного бытия. Жалкое зрелище. Так и хочется им крикнут: «Опомнитесь, вы теряете самих себя, свою самобытность, культуру, религию!» Но даже если крикнуть, вас не послушают, по телевизору, в сети, со страниц газет им объяснят, что это происки кровавого русского царя».
«У вас в городе много мигрантов?»
«Слава богу, нет, мы не столица. Калокожие, как истинные недоумки, полагают, что больше, значит лучше. И чёрт с ними. У нас чистый красивый белый город, обезьяны же генетически не приспособлены ни к порядку, ни к чистоте. Более всего удручает то, что если они действительно станут доминировать в составе населения, то превратят европейские страны в те же самые зверостаны, из которых прибыли, только вот дальше бежать уже некуда, разве что за океан. Но там своих достаточно, против них даже собираются строить стену, но, если они туда поплывут на плотах и надувных лодках, их будут не спасать, а топить».
«Не поплывут».
«Да, не поплывут, далековато, и пособие получить сложнее, а работать они не умеют, кроме как физически, ибо умственно неполноценны. Только, может, если организуют новые плантации, там им самое место».
«А как же толерантность? – подначивал я его показную европейскость и то и дело демонстрируемое лёгкое презрение к бывшей Родине. – Вы разве не разделяете общеевропейские ценности, демократию, права человека?»
«Их нет, этих ваших европейских ценностей. Их пропагандируют только те, кто хочет выделиться из толпы, а ума и таланта не имеет, почему и выбирает самый простой путь, путь пустой болтовни, которая только в теории звучит красиво, и именно потому на практике ведёт к полной катастрофе. Обычным людям они до лампочки. Им главное набить желудок, комфортно устроиться и поменьше напрягаться. В этом отношении никакие европейцы не особенные, они такие же, как и все, как негры, азиаты, калокожие или латиноамериканцы, только с одним принципиальным отличием: некоторые из них умеют работать и вполне разбираются в том, что делают. Пока. Что будет дальше, кому достанутся на растерзание или всё-таки поддержание эти прекрасные города, сделанные с умом фабрики и заводы, плодородные поля, мосты и дороги, решается именно сейчас. Вы видите, я пожилой человек, а пожилым людям свойственно ностальгировать по прошлому, и это вполне естественно, ибо в нём мы оставили нашу молодость, посему скажу, что особого оптимизма на данный счёт не испытываю, раньше было гораздо лучше, не столь тревожно за будущее. Вот тогда можно было быть толерантным, рассуждать, как вы сказали, о демократии и правах человека, поскольку каждый чувствовал долг перед семьёй, родными, потомками и отечеством и трудился по мере сил. Происходящее сегодня напоминает христианизацию Рима, внесение в общество инородного элемента, подрывающего основы государственности, а впереди – тёмные века бесконечной резни».
Стюардессы раздали обед. До посадки вздремнуть мне так и не удалось. Ели мы, слава богу, молча, лишь пару раз Сигизмунд Германович попытался вслух раскритиковать пищу, демонстративно откладывая в сторону то салат, то бутерброд и постоянно сравнивая её с едой на самолётах немецкой авиакомпании, разумеется, не в пользу первой, однако, видя, как я с увлечением уплетаю свою порцию по причине чрезвычайного голода, быстро понял, что в моём лице соучастника плевания в тарелку не найдёт, и замолчал. Салон пожевал, запил съеденное кто соком, кто чаем, кто кофе, кто водой, сдал мусор и объедки (не все, выходя из самолёта, я заметил под некоторыми креслами форменный свинарник) и погрузился в сытую истому. Мой сосед принялся хвастаться с новой силой, пытался показать мне ещё какие-то фотографии, но я ему уже не отвечал, только слушал и поддакивал, а вскоре мы сели.
XLIV
