Сперва я не рефлексировал по данному поводу, мне было плевать и на коллег, и на работу, на всё, чем занимался прежде, я пустил дела на самотёк и механически исполнял обязанности. Потом, однако, пришлось придти к заключению, что впредь необходимо думать о работе только в рабочее время, а в остальное – полностью изгонять мысли о ней из головы. Но того, чем стоило бы её заполнить, у меня не было, обезразличив к прежним развлечениям, я внезапно обнаружил у себя массу нерастраченных сил и времени и принялся с усердием делать кое-какие заметки о собственной унылой жизни. Прекрасно помню тот душный августовский вечер, душный не столько из-за жары, сколько из-за прошедшего дождя, испоганившего воздух тяжёлой влагой, впустую заполнявшей лёгкие при вдыхании, когда я сел за тот самый стол в своей комнате, за которым успел провести бесчисленное количество часов перед компьютером, но на сей раз моё сердце нещадно колотилось, а руки немели от страха. Что это было, «поток сознания» в виде досужего нытья или личный дневник, которому я доверил самые сокровенные мысли, или всего лишь попытка объективировать свою жалкую жизнь, чтобы придать ей значение? Всё это и ничего в отдельности, тем более не «обретение времени», и именно постольку, поскольку мои записи не представляли собой чего-то определённого. Неуклюжие попытки маленького запутавшегося человечка, который последовательно лишал себя того, что приносило удовольствие. Потребовалась разыгрывающаяся ныне трагедия, чтобы в них появился смысл. Они до сих пор валяются где-то в шкафу на нижней полке и пусть там и остаются. Однако вскоре я ощутил подвох в новом занятии, оно отнимало много сил и времени, гораздо больше, чем у меня было в запасе, потому каждый раз, подступаясь к делу, я будто ощущал паралич воли, безумную, необъяснимую лень и часто пасовал, бросал всё и отворачивался, но чего-то иного, на что стоило бы обратить свой взор, не находил, и раз за разом вновь к нему возвращался. Вероятно, моя нерешительность обусловливалась прежде всего тем, что у меня отсутствовали какие-либо определённые идеи, которые могли бы привлечь внимание, захватить и повести вперёд, описание личных впечатлений я безо всякого основания перемежал воспоминаниями, препарировал чужие души, обнажал их гнилое нутро, высказывал о них всё, что накипело на душе, договаривал диалоги, несколько раз начинал фантастические повести, но быстро бросал, они вызывали такие же неприятные и постыдные чувства, как онанизм, не приносящий удовлетворения своей пустотой и искусственностью. Перед тем как случилось страшное, я практически забросил и это занятие, и только сейчас в ожидании смерти оно является моей единственной отдушиной, и, быть может, в том числе желание его избежать, заместив привычной рутиной, заставило меня сделать роковую ошибку.
Если будет позволено применить слог низкопробного романа, день начался обыденно, и ничего не предвещало то ли беды, то ли лучшей возможности из тех, что попадались мне на моём жизненном пути. Я добросовестно пошёл на работу и честно отсидел там 8 часов плюс обед. Вернулся домой, поел и нервно сидел у телевизора, отчаянно страдая от безделья и так же отчаянно не желая чего-либо делать, когда в зал с сияющим лицом вошёл отец и объявил, что нашёл способ пристроить меня в областное министерство экономического развития, если я этого, конечно, желаю. Я, конечно, желал, целиком и полностью, безо всяких колебаний, поскольку вся моя жизнь здесь давно перезрела и потрескалась, пребывание в родном городке превратилось в удивительно неуместный фарс, который давно надо было прекращать. Ранее я просто не знал, как, когда и чем он завершится, и тогда на одно мгновение вдруг подумал, что вот именно тот исход, на который я надеялся, который ждал всё лето, и, разумеется, в то мгновение совершенно не предполагал, что это всего лишь переходный этап, а конец совсем иной, конец, как, впрочем, и для каждого, – это смерть, в моём случае оказавшаяся невыносимо близко.
