«Обязательно займитесь, – Владимир Владимирович великодушно снизошёл до меня советом. – Мы очень любим спортсменов, спорт помогает ненадолго отключаться от работы, чтобы потом возвращаться к ней с новыми силами. У нас регулярно проводятся соревнования и внутри министерства, и между органами власти. Это укрепляет корпоративный дух и позволяет эффективнее взаимодействовать друг с другом».
«Непременно над этим подумаю».
«Подумайте-подумайте. Я тоже подумаю».
Наша встреча продлилась не более 10 минут, однако из его кабинета я вышел абсолютно опустошённым и с чувством, будто только что окунулся в огромный чан с дерьмом, хотелось принять ванну и смыть с себя позор. Отец ждал меня в машине, на его вопрос: «Ну, как всё прошло?» – я ответил: «Вроде бы неплохо», – и мы отправились восвояси, два сельских дурня, отец и сын, ездивших с челобитной к большому начальству, которое даже не соблаговолило сразу дать им ответ. На обратном пути язык у отца развязался, как это обычно случается после сильного волнения, он много говорил о той самой Марии Павловне, что она нам в общем-то никто, подруга тётки моей матери, которую я, по его словам, вряд ли помню, поскольку в последний раз мы с ней виделись, когда мне было 19, что никто ничего не обещал, просто организовали встречу, что никого ни за что ещё не «благодарили», что, если захочу, есть шанс устроиться в другое министерство, но, правда, только через некоторое время, а пока придётся потерпеть, что матери сейчас звонить не надо, расскажем по прибытии, и прочее. Казалось, он меня утешает в то время, когда моё состояние можно было охарактеризовать как угодно, но только не расстроенностью, ибо в успехе я практически не сомневался. И я оказался совершенно прав, вечером позвонила Мария Павловна и сказала собирать документы, Владимир Владимирович меня «вполне охотно» порекомендует. Отец засиял, а я ощутил укол в сердце. Значит всё-таки я серость, бездарность и посредственность, раз то ухоженное животное почувствовало родство со мной и даже выскоблило из своей гнилой, дряблой, опустошённой душонки совет заняться спортом, что совсем неудивительно.
Но сильно расстраиваться мне было некогда и незачем, ибо место, где я работал ныне, являлось ещё хуже того, куда стремился. За день я собрал все необходимые бумажки, вновь взял отпуск за свой счёт, отец вновь отвёз меня в город (да, тогда он почти что водил меня за руку, и ему это нравилось), чтобы я их сдал, и принялся ждать даты конкурса на замещение вакантной должности. Перед ним и во время него я опять волновался так, как не волновался ещё никогда в жизни, чёрный пафос иллюзии чрезвычайной значимости и важности творимых в здании министерства дел, сыграли надлежащую роль. Я чувствовал своё полное бессилие и безраздельную власть надо мной холодного зверя, которому безразличны человеческие судьбы, который радуется людским неудачам, они щекочут его ледяные нервы, не привыкшие ощущать что-либо, который с удовольствием проглотит и переварит тот ошмёток биомассы, коим я являлся в его белых слепых глазах. Мне стыдно и горько описывать произошедшее, мне бы этого очень не хотелось, но ничего не поделаешь, я только тем себя и мотивировал, что желал запечатлеть свою трагичную, полную разочарований жизнь, чтобы о ней осталась память, и невыносимый позор тоже имел место. Я ничем не отличаюсь от прочих лиц на этих страницах, я так же жалок, сир и убог, мелочен и самолюбив, и в преследовании собственной выгоды допреследовался её до конца, собственного конца.
XLVII
