Ещё пара часов в молчании под хрипящее радио, лишь несколько реплик исключительно по делу, и мы минули областной центр, в котором находилась (или не находилась) моя любимая Саша. Только её присутствие делало для меня примечательным то уродливое нагромождение камней и бетона, похожее на все средние и крупные города российской глубинки, построенные бессмысленно и с полным пренебрежением к живущим там людям. А за что их уважать? Они не купят то, что построено? Купят, выбора нет. И неважно, что подрядчик сэкономил на проекте, строительстве, благоустройстве, коммуникациях, материалах, важно, что у него имелась договорённость, его дом примут со всеми недостатками, уж я-то знаю, каким образом это происходит, а как в нём живётся – не его забота. Посему не удивительно, что проплывавший вдалеке областной центр вспоминался мне исключительно как место жительства возлюбленной, ибо кроме неё там не было ничего достойного внимания. С того момента и всё оставшееся время поездки меня начала согревать мысль, что в том сером и унылом месте есть девушка, которая мне не безразлична и которой, хотелось надеяться, небезразличен я. Оставаясь наедине с самим собой, я мысленно говорил с ней так, будто она находилась рядом, я сжился с ней всем сердцем, она стала неотъемлемой частью моего существования, и порой казалось, что мы связаны каким-то немыслимым образом. Но нет, всё происходило лишь в моей голове. А ещё говорят, что разлука способствует забыванию, с глаз долой – из сердца вон. Скорее, она помогает твоим фантазиям полностью оторваться от реального человека, а потом, когда ты пытаешься в ничего не подозревающем индивиде найти отклик собственных иллюзий, бросает в жестокие лапы разочарования.
«Доедем до Воронежа, сделаем привал, я не хочу ехать ночью. Ты не против?» – выдал Стёпа очередную фразу по-делу, конец которой должен был подчеркнуть, что моё мнение для него что-то значит, я для него не последний человек. Судя по всему, они с отцом много говорили о происшествии полугодовалой давности и пришли к выводу, что по своей природе я вовсе не злой, но желаю самоутвердиться в их кругу, более того, в самом деле заслуживаю уважения, поэтому для примирения со мной брату необходимо его выказывать, ведь мы родня, и от этого никуда не деться, когда они с матерью умрут (это почти дословно), нам с ним вместе жить, и тому подобное. Они рассуждали на своём уровне, уровне подросшей деревенской шпаны, и то, что у меня с братом нет ничего общего и мне лучше без него, отец со Стёпой не учли, поэтому и не понимали, что наше с ним примирение невозможно. Но противиться прямой просьбе отца и матери отправиться в поездку с братом я тоже не мог, во-первых, потому что они этого не заслужили, во-вторых, потому что трусливо не желал чувствовать себя виноватым за то, что оскорбил родителей пренебрежением к их словам.
«Папа, я в туалет хочу», – послышался с заднего сидения писк дочери Степана Кати. С определённого момента мне стало жалко маленьких детей, растущих в сёлах, особенно девочек. Возможно, получая больше любви и ласки в детстве, они бы не вырастали в тот озлобленный самовлюблённый сброд, с коим я имею дело всю свою жизнь, а, возможно, это бы не помогло или помогло только единицам, которые в состоянии понимать ограниченность собственных сил и скромность играемой ими роли. Но для последних родительская любовь и забота явилась бы лишь отрадным дополнением, но никак не решающим фактором, помогающим вырасти в полноценную человеческую особь. Однако жалости сие всё равно не отменяет.
«Подожди, доча, здесь останавливаться нельзя, – спокойно уговорил её отец и уже менее спокойно обратился к жене. – Лариса, я же просил, чтобы ты проследила. Перед поездкой надо было отвести её в туалет».
«Не ори. Я её сводила. Ребёнок хотел пить. Что я должна была делать, мучить её жаждой?»
«Я не ору. Ты бы хоть горшок в салон захватила».
«Нет, ты орёшь. Без толку твой горшок, всё равно вынимать из кресла. Лучше остановиться».
Я посмотрел на Катю в зеркало заднего вида. Она улыбалась, ей нравилась перепалка родителей из-за её желания сходить в туалет. Чтобы не дай бог не начать иметь ко всему этому какого-либо отношения, я вновь погрузился в созерцание вида из окна.
