Сколько я не старался не пускать посторонние взгляды в убогое жилище моих родителей, в котором постоянно грязно, пахнет несвежей одеждой и дурно приготовленной пищей, теперь у меня это точно не получится. Последнее празднование нового года прошло в нашей семье будто последняя трапеза приговорённого на казнь, то бишь меня. Всё было трогательно и обречённо. Родственники чинно и спокойно раскладывали по тарелкам кушанья, никто не веселился, но и явно не горевал, отдавали мне, моей предстоящей смерти, последнюю дань уважения, только дети брата и сестры как всегда оказались не в меру активны. Глядя на них, я не жалел, что не оставил после себя потомства, столь бесполезны эти существа, в них уцелеет лишь половина нас самих, в их детях – только четверть, и так далее до полной неразличимости от любого другого индивида. И почему всем кажется, что их дети – память о них, а не о коацерватных каплях времён эоархея? Кто бы и как не был счастлив в жизни, кто бы и как в ней не страдал или преуспевал, он всё равно обращается в прах, его гены растворяются в веках, дела меркнут перед грядущим.
Отец, придерживая меня под руку, помог сесть за стол, что являлось совсем необязательным, сделал он это сугубо для того, чтобы обозначить родительскую заботу. Из своей комнаты на первом этаже, за кухней, из которой весь день доносился звон посуды и запахи готовящейся еды, я вышел сам. Хорошо накормить в праздник – единственное, что мать могла для меня сделать и на что хватало её фантазии. Мы сели в начале восьмого, и, честно признаюсь, мне было очень тяжело выдержать весь вечер за столом. Я периодически ложился на диван, на котором с удовольствием и остался бы до конца праздника, но приходилось вставать и что-то пить, что-то есть, борясь с жестокой тошнотой и не имея возможности позволить себе лишнего куска из того, что, на самом деле, предназначалось мне. Разговоров велось много, но они казались несколько сдержаннее обычного, по крайней мере, в начале застолья, и в лучшем случае я принимал в них формальное участие, в основном же просто сидел и слушал или смотрел по телевизору традиционные комедии, которые можно включить фоном, не боясь разочароваться, если внезапно в новогодней суматохе обратишь на них внимание.
Поначалу дети меня заметно побаивались, я сильно изменился за время болезни. В тот день они впервые увидели дядю после её начала, прежде меня от них тщательно скрывали, что оказалось нелёгкой задачей, поскольку с отпрысками сестры мы жили в одном доме, пусть я и вернулся в него лишь недавно. Это особенно чувствовалось, когда их по очереди подводили ко мне здороваться. Я со своей стороны усугубил ситуацию, забыв, как зовут младшего сына сестры. Ему сие, конечно, являлось глубоко безразличным, но родителям было неприятно, он почувствовал их негативные эмоции и встревожился ещё более, почти до слёз, благо, сопляка вовремя отвели от моего стула. Но по прошествии получаса, видя, что я не так уж и страшен, просто сижу и ни на кого не собираюсь нападать, дети, будучи не в состоянии долго задерживать внимание на одной вещи, отбросили всякую скованность и начали радостно носиться по комнатам, играть в прятки, драться, плакать, потом обиженно сели за стол, и всё это под вялые окрики родителей. Старшая дочь сестры даже пыталась со мной общаться. Она единственная из детей пару раз заглядывала в мой тёмный угол после возвращения из больницы, но войти и поздороваться так и не решилась. Девочка была уже взрослой, почти подростком и возиться с малышнёй считала для себя зазорным. Она понимала, в каком я состоянии, что я умираю, и испытывала ко мне более спортивный интерес, чем сострадание, поэтому все её попытки заговорить я встречал холодно и отвечал односложно. Сперва это её раззадорило, и под пытливым взглядом детских глаз калового цвета с недетским выражением я чувствовал себя как стыдливый подросток, однако моя настойчивость в конце концов дала результат, её скотские иллюзии, будто она нравится всем и все должны быть с ней любезны, оказались поколеблены, и подрастающая дрянь от меня отстала, прогнозируемо не выказав и толики участливого отношения к обречённому на смерть.
