— Вы ошибаетесь, мосье! Вы доживете до того дня. Этот день прилег через шесть лет!
Наступила тишина. Уж не сошел ли с ума этот старик со стеклянным взглядом! А может, это просто шутка? Повернувшись к маркизу де Кондорсе, Казотт сказал:
— А вы обманете палача тем, что заранее примете яд!
В толпе раздались отдельные нервные смешки, но, прежде чем они улеглись, Казотт повернулся еще к одному великосветскому лицу, Шамфору, фавориту короля:
— Вы, Шамфор, двадцать два раза ударите бритвой по запястью, но не умрете, вам предстоит еще долгая жизнь. А вам, мосье Бейли, — обратился он к знаменитому астроному, — несмотря на все ваши добрые дела и ученость, уготована смерть от руки толпы.
Министр де Малерб попытался обратить мрачное предсказание Казотта в шутку. Отвесив ему поклон, он сказал:
— Умоляю вас, ваша милость, поскольку вы так хорошо осведомлены об участи моих несчастных друзей, скажите приговор и моей собственной судьбе. Я выслушаю его, затаив дыхание.
Казотт положил руку на плечо министра и ответил, глядя ему прямо в глаза:
— С сожалением должен сказать вам, мосье, что ваша судьба будет противоположной участи вашего друга Шамфора. Вы найдете свой конец на гильотине при огромном стечении народа.
Через какое-то время свидетели происходящего оправились от потрясения, и вместо гнетущей атмосферы в зале вновь попарилось беззаботное веселье. Но, желая нанести разящий удар этому выжившему из ума прорицателю, вперед выступил фанатик-атеист Жан Лагарп, презиравший Казотта. Казотт платил ему тем же. Словом, они ненавидели друг друга.
— А как же я? Вы просто меня оскорбляете, щадя мою шею и посылая всех моих друзей на эшафот! С вашего позволения, я присоединяюсь к ним, чтобы вместе подразнить толпу! Ведь вы же не откажете мне в этой последней просьбе?
Все так и грохнули смехом от этого едкого сарказма. Но Казотт остался спокоен, каменное выражение его лица ничуть не изменилось.
— Я бы ничего для вас лучшего и не пожелал, но парки[21] отказывают мне в этом. Мосье Лагарп, для вас они припасли более подходящую участь. Вы избежите топора палача ценой обращения в добропорядочного и преданного христианина.
Герцогиня де Грамон подождала, пока уляжется смех, и с деланой обидой обратилась к Казотту с вопросом, почему же топор палача щадит дам.
С минуту он печально и пристально смотрел ей в глаза, а затем взял ее руки в свои:
— Увы, мой друг, палачи низкого мнения о прекрасных дамах. Этот день станет роковым для благородного сословия и даже для дам. Вы умрете, как и сам король, проехав к месту казни в телеге.
Казнить короля?! Какой абсурд!..
Спустя пять лет пророчества Жака Казотта сбылись во всех деталях, их подтвердила Французская революция. А в тот памятный вечер Жан Лагарп, жаждавший впоследствии унизить Казотта, записал все его пророчества в своем дневнике. Когда Лагарп умер, то, согласно его завещанию, эти записи остались в том самом монастыре, где он, как и предсказал Казотт, обрел свою веру в Бога [6, с. 87–89].
Дело было на ферме Бридж-Хаус в Чешире, Англия. Чумазый и босой мальчик в лохмотьях бросил вожжи на ручки плуга и, похоже, впал в неистовство: он прыгал по свежим бороздам и кричал во весь голос. На соседних полях продолжали работать, для них это была обычная очередная выходка сына-дурачка из семейства неграмотных Никсонов.
Однако этот случай, как и некоторые прежние, оказался особенным: на сей раз Роберт Никсон продемонстрировал невероятное сочетание идиотизма и ясновидения.
Надсмотрщик издали заметил очередную выходку юного Никсона и ничуть ей не удивился, но, поскольку дуракаваляние явно затягивалось, он решил одернуть парня, чтобы вернуть его к работе. Приблизившись к мальчику, он остановился, чтобы послушать, о чем же говорит слабоумный.
Еще раньше ходили слухи, что у Босворт-Филда (а это довольно далеко от Чешира) собрались две огромные армии. Надсмотрщик вспомнил, что несколько недель назад Никсон говорил о предстоящем сражении короля Ричарда с Генрихом, графом Ричмондским.
А сейчас мальчишка, казалось, совершенно помешался от возбуждения: глаза его горели, он душераздирающе кричал и размахивал руками, в одной из которых держал длинный кнут. Поэтому надсмотрщик благоразумно остановился на некотором расстоянии от беснующегося юнца.
— Ричард атакует!.. — кричал Никсон — Вперед! Давай вперед!
Он вдруг замолчал и стал как вкопанный, уставившись в даль.
— Генрих берет верх! Наступает всем войском! Давай через овраг. Генрих!.. Через овраг — и битва выиграна!
К этому моменту подошли несколько пахарей и матча стояли позади надсмотрщика, глазея и слушая, что несет этот одержимый. Они увидели, как Никсон вдруг замолчал, глаза его словно остекленели, на губах запеклась пена, рот кривился в судорогах.
Затем по лицу мальчика пробежала улыбка. Только сейчас он заметил, что вокруг него собралась перепуганная толпа.
— Битва окончена, — сказал Никсон, — и Генрих победил![22]
