— И конечно, не бывал ты на Кумушке, рыборазвода никакого не знаешь, Бескудникова слыхом не слыхал… — Он разозлился и заговорил четко, накаленно: — Ну так слушай, ты, ошибка мамина. Я с тобой долго цацкаться не буду. Довольно уже. Соображать должен в конце концов. Станешь еще сестре такие пакости писать, встречу — кости переломаю. Предупреждаю, между прочим, во второй раз. Но уже как человек, которому твоя сестра женой доводится. Ты меня понял?
Васька при последних словах вздрогнул, повел головой в сторону — наверно, кивнул; губы его свело гримасой, не то засмеяться хотел, не то заплакать.
— Но это еще не все. Чернила, которыми написано твое письмо, есть во всем поселке только у меня. Особые чернила, я их заказал за границей. Вот по типу «паркера». Знаешь, есть такая ручка американская, так к ней только «паркеровские» чернила, иначе фирма не гарантирует… Словом, судебной экспертизе не составит труда доказать, какие это чернила, чьи они, откуда взялись, и тогда ты и твои дружки отдадут все; ножи, патроны, даже перец в банке из–под бездымного пороха. Не говоря уже о такой красивой авторучке — ведь правда, мощная ручка?.. Гм… Ерунда, конечно, если на мой взгляд, а отвечать придется по закону. Тем более что к этой ерунде еще много кое–чего будет приплюсовано. Это раз. — Шумейко, морщась, перечитывал письмо. — Ну и дерьмо же ты, — сказал он проникновенно и с горечью, как человек, которого впервые по–настоящему допекло. — Это два. И вот я рву сие подлое подметное письмецо на мелкие части, видишь?.. Это три. Потому что я верю: мы с тобой столкуемся. Все–таки должен образоваться из тебя человек. Но, извини, глаз я с тебя теперь не спущу. Уж это обещаю точно.
Васька Шалимов отошел без звука, понурясь.
…Так и заснул инспектор, перебирая в памяти подробности той встречи. А проснулся рано. Рядом с ним посапывал Генка Греченин. И у Шумейко поднялось настроение уже с утра.
Выбрался он наружу, долго стоял у реки. Клочьями над ее стылостью плыл туман. Тихо в провалах между лоскутами тумана перемещались пласты воды, будто зеленые льдины плыли; отягощенно клонилась к закраинам буреющая пена вербных кущ, изредка, словно арматурой, прошитая стволами усохших осин или топольков. Постепенно рассветно прояснялись дали, смутно возникали величавые вулканы, один другого нереальней. Это вечно, это навсегда. И лишь слегка способно видоизменяться от привходящих подробностей: там на отмелях временные заломы леса, подсушенные плоты; тут, совсем рядом, тарахтенье буксира с баржой, на которой мотоциклы и ящики с печеньем «Крокет» — ассортимент рыбкоопа; в небе — плотно выжатый, как паста из тюбика, белый след сверхзвукового самолета…
Подумал он уже не впервые, но именно сейчас со всей очевидностью: «Пора, старик, пора… самое время вступать тебе в партию. Самая пора. От этого сил и возможностей' прибавится. А так что же, так трудновато, даже тебе, старик, а ведь ты семижильный и вынес уже немало…»
Конечно, он понимал, что ему раньше мешало пойти на такой шаг. Обида! Воспоминания о прошлом досаждали. Чист он в прошлом — перед Родиной во всяком случае, — и тем более все эти годы обидно было. Но обида не помогала жить лучше, не делала его более ясным и прямым. Наоборот, обособляла, замыкала в себе, угнетала. Ну и достаточно. Больше так нельзя. Не уподобляться же ему старику Левандовскому — жалкий был старик и тоже ведь обидой тронутый. Не сумел устоять перед ней, поддался — смяла его жизнь. И все. И никакого следа. Разве только непутевые дочери остались, кстати, тоже с исковерканными судьбами…
Словом, пришла пора делать выводы. Пришла пора…
Позвали завтракать.
Допивая чай, Шумейко сказал:
— Примите Шалимова в свою бригаду, пока еще сезон. Я там похлопочу в поселке, но важно ваше согласие, добрая воля… Вот вы, дядя Федя?.. У вас же, скажем, опыт — насчет «черного списка». Не хочется мне, чтобы и Васька в этот список попал. Просто по–человечески — даже не могу подумать!
Греченин подмигнул:
— Что, Игорь Васильевич, нежелательно иметь подмоченного родственничка?
Шумейко хотел насупиться, сказать, что нет, совсем не по этой причине (совершенно справедливо!), но махнул рукой, засмеялся.
— А кому было бы желательно? Они мне, подмоченные, уже надоели. Да и вообще жаль парня. Замена Бескудникову растет. Помимо того, кастетами да ножами балуется. Здесь вы за ним присмотрите, мало–помалу уму обучая, а в поселке я ему спуску не дам.
Греченин сказал неторопливо, взвешивая что–то в уме:
— В принципе можно, конечно. Если только будет он лямку тянуть на пользу обществу.
Все еще обиженно, но, как бы прося уже пощады, выдавил из толстых губ дядя Федя:
— Дак заставим…
Шумейко повернулся к нему боком: не простил…
— Поручиться за него не поручусь, крученый парень, — сказал он, — а все ж, кажется мне, можно его еще переиначить.
