— Да много ли нам нужно? — обиженно сказал лесоруб. — На бригаду косцов по рыбе в день.
— Нет, нет. Не выйдет, — сказал Шумейко. — Получается тридцать лососей в месяц — даже если по вашим скромным аппетитам.
— Что ж, и микижу поймать нельзя?
Микижа — здешняя разновидность гольца, или, как ее пышно иногда величали, радужная форель, слыла у местных жителей рыбой нечистой. Ходила легенда, что она мышей глотает. Микижу и за рыбу не считали. Ну, а человек небрезгливый только посмеивался себе, коптя из этой самой пожирательницы водяных мышей исключительно вкусные балыки.
— Нет, — жестко сказал Шумейко, чтобы не было потом кривотолков. — Нельзя и микижу. Надеюсь, понятно?
Лесоруб, у которого поубавилось настроения, невесело кивнул:
— Понятно. А только жить у реки…
Шумейко переглянулся с помощником.
— Мой вам совет, чтобы без шуток уже: ловите вот здесь в озере по соседству карася.
— А можно?
— Да. Но только без злоупотреблений. Только для бригады на котел.
— Да нам больше зачем?
— А шут вас знает зачем — как ни поймаешь браконьера, у него всегда в лодке несколько десятков лососей. Зачем?
На балаганчике их встретил сам Никодим Сергеич. На шее у него по–пиратски была повязана черная кисея накомарника. Говорят, в гражданскую он был офицером у белых. Отсидел сколько полошено, причем давненько, еще до войны, а теперь жил постоянно в Петропавловске, летом же ездил в привычные, знакомые с юности места промышлять рыбу, и не столько ради заработка, сколько ради отдыха.
— Я себя здесь лучше чувствую. Воздух! — доверительно говорил он сейчас Шумейко, угадывая в нем родственную душу, военную косточку, что ли; пыхал при этом в прокуренные, с рыжеватинкой усы дымом легкого приятного табака. — Я себя лучше чувствую, чем в пятьдесят лет. А сейчас мне уже шестьдесят семь. Поднимешься, бывало, осенью туда к Таежному — ма–ать моя, — золото, золото, потом ельники, знаете, что–то такое блеклое, с настроением, вот как у Бялыницкого — Бирули. Да и тут чудо как хорошо, когда видны вулканы, — я забыл дома свой ФЭД, а то ведь я люблю виды фотографировать. Хорошо бы еще писать так, как Пришвин, — даром таким обладать, а?.. Вообще я веду дневник — уже семь лет, как ушел на пенсию, как в лесу, на приволье. Вот только комары, но их можно стерпеть — из–за воздуха. Очень здоровый здесь для меня климат.
Пока они вспоминали с Потаповым общих знакомых (примерно еще периода нэпа), Шумейко наслаждался музыкальной речью старика уже со стороны и дивился ей, строю ее, неожиданным звукосочетаниям. «Верьовка», «берьоза». «ячея крупныя» эти простые слова становились в его произношении пластичными, податливыми, их хотелось попробовать на ощупь, мять, как глину или воск. Эстрадным чтецом быть бы Никодиму Сергеичу! На захудалый балаганчик пришел не потребитель, не нудный администратор, а поэт — в этом сомнений уже не было.
Заглянули в коптильню: янтарные светились балыки, хорошо пахли, за такой товар золотом платить. Никодим Сергеич предупредительно объяснял тоном человека, знающего цену своей работе:
— Лосося мы здесь коптим исключительно ольхой — дым приятный и цвет у рыбы красно–коричневый, приятный. А то ведь случалось, хотя бы и у эвена здесь, лиственницу использовали — разве можно, смолой пропахнет балык. Нельзя. И березой нельзя, много копоти, а лучше всего опилки ольхи или древесина ивы.
Потом он пригласил отведать ушицы, а к ней в качестве приправы подал шоре из чеснока, лука и редьки, смешанных с перцем.
— «Барракуда», — сказал он смущенно, — дешево и сердито. Рецепт «барракуды» ¦‑ мой, если вам угодно. Убежден, что продукт сей способствует долголетию.
Шумейко ел «барракуду», запивал ее душистой юшкой и морщился и посмеивался, слушая старика. Век бы отсюда не уходить. Вон уже и осень кое–оде, облетают листья, обнажаются берега, деревья с просвечивающими залысинами коры выглядят безотрадно, в воде их опрокинутый рисунок щемяще свеж, как непросохшая картина маслом. И все же хорошо здесь.
— А где же ваша прежняя ловецкая бригада, с Генкой Гречениным во главе? — спросил он, выходя из раздумья.
— Не так далеко, — живо отозвался Никодим Серге–ич. — На этой же стороне реки. Там озера у них, кара–си–и… Хотите на карася сходить?
— Не то что хотим, а нужно, — сказал Потапов, старательно скребя ложкой по донцу миски.
Когда зацветает черемуха, карась идет на нерест в озера, соединенные с рекой протоками, в старицы. Затем эти водоносные сосуды пересыхают, и остаются караси в озерах до весны, во всем расплодившемся обилии. Тут их и ловить как раз, и ловят порою жестоко, выгребают озерца подчистую. Но много еще карася — хватает и на законный лов и браконьерам. С карасем пока все благополучно — только надолго ли?
На рыбацкий стан инспектора, и с ними Никодим Серге–ич, заявились в сумерках — никого здесь не было, все, видно, ушли к озерам. Но для случайных гостей под брезентом лежало нечто в готово–закусочном виде, и белела сверху бумажка с надписью: «Караси заминированы». Генки Гречени–на работа…
