Будитя, государи мои, здоровы на веки. А про меня изволитя, и я в печалех своих от варвара от князя Осипа Щербатого едва жив, пишет на меня измену. Да он же промыслом своим меня осадил, велено меня считать и за его годы.
Пожалутя, государи, просити милостивой заступы у боярина Григорья Гавриловича и Степана Гавриловича, что меня не выдали такому льву на снеденье, велели бы меня счесть с моего приезду, а не с князя Осипова. А челобитною я послал к вам, и вам бы пожаловать, вычесть с приказными людьми.
Пожалутя, светы мои, вымитя меня из дна адова, а я вам челом бью. А о Михаиле Ключареве я писал, что ево звали в приказ, и он сам не пошел и городом на нево бьют челом. А нынеча мне от него великая теснота и позор.
А я вам, государям своим, многа челом бью».
Но «счесть» так оказалось непросто. Воеводы Волынский и Коковинский запутались в бумагах и книгах, которые Патрикеевым велись плохо. Да и не только Патрикеевым. Захар Давыдов не оприходовал присланные в Томск две тысячи рублей. Хотя расходные бумаги на эти деньги были… Видя, что «счет» затягивается, Бунаков направил челобитную на имя государя, чтоб его выслали из Томска. В ней он даже, покривя душой, написал, что Волынский затягивает «счет», «дружа» Щербатому…
То ли эта челобитная помогла, то ли заступа бояр Пушкиных, но марта 20-го дня пришла грамота из Сибирского приказа, в которой боярин Алексей Никитович Трубецкой выговаривал воеводам: Илью-де можно было «счесть и в два месяца, не токмо в два года». Однако сделано послабление: за годы Щербатого считать не велено. А ежели долг казне мал, взыскать с Ильи и отправить из Томска. Ежели долг будет велик или «счесть» его невозможно все равно отправить Илью в Москву. Воеводы решили, что «счесть» невозможно, и отпустили Бунакова.
Досадно лишь оттого, что теперь и казнокрадство Щербатого уже не откроется…
Остатки имущества были загружены на дощаник, и наутро будет отплытие в Тобольск.
Вечером же по приглашению Федора Пущина Бунаков пришел к нему в дом. Сели за стол. Хозяин потчевал ухой, пирогом с рыбой, пирожками с яйцом и луком… К пиву работница, чернобровая красавица Татьяна Полтева, подала копченого муксуна. Бунаков невольно загляделся на нее. Хороша баба! Федор отбил ее, законную жену, у сына боярского Леонтия Полтева «насильством», как не раз писал Полтев Осипу Щербатому в челобитных, писал также, что Федор грозил ему смертью. Чем бы дело кончилось неведомо, но три года тому назад Полтев умер «скорой смертью» и Татьяна осталась у Пущина и работницей и, как всем ведомо, полюбовницей…
— Значит, уезжаешь, Илья Микитич! — с сожалением сказал Пущин, разливая по кружкам из ендовы пиво.
— С утра отчаливаю…
— От всего мира хочу благодарить тебя, Илья Микитович! Что был с городом вместе супротив лихоимца и изменника, что не испужался его угроз! Не зря враги наши тебя величают атаманом! Ты и впрямь был, для нас, как атаман!..
— Да ладно благодарить! Супротив Осипа идти у меня свои причины были… А ныне вот думаю, надо ли было во всё это встревать… Щербатый-то все одно нажился, а у меня последние животы поотбирали, да неведомо, что еще ждет в Москве…
— Как же было не встревать! Ты людям помог! Вон пашенным государеву десятину уменьшили против Щербатовым и Старковым установленную… А главное, вора Щербатого убрали! Новые воеводы, какие бы ни были, хуже него не будут! А государь милостив, он помазанник Божий!..
— Государь-то милостив, однако. — Бунаков перешел на шепот. — Молодёхонек, в рот боярам глядит… Что ему нашепчет Трубецкой, бог его ведает!..
— Твоя правда! Придется, видно, и мне в Сургут ехать: супротив государева указу не попрешь, хоть и после боярского приговора… Обидно, что мы тут служим, кровью и потом государю земли новые добываем, а кособрюхие в Москве токмо богатство свое прибавляют… — с досадой мотнул начинающими седеть кудрями Федор.
— Что верно, то верно!.. — согласился Илья.
Надвинулись сумерки, и Татьяна разгребла в загнетке угли, запалила от них маленькую лучинку, зажгла три свечи и поставила их в медном шандале на стол.
— Однако, как ни крути, а нам, русским, без государя не прожить… — продолжил Федор. — Без государя в царстве сразу смута и разор, будем бить друг друга на радость иноземцам, а бояре, как уже то бывало, призовут на царство какого-нибудь короля или хана…
— А коли государь слаб умом или здоровьем уродится? Тогда как? — вновь перешел на шепот Бунаков.
— Тогда на соборе надобно избрать нового! — сказал Пущин. — Нынешний, слава богу, здоров и рассудителен, с годами наберется мудрости… Без мудрости правителя царству — беда!..
О многом проговорили до полуночи. Захмелевшего Бунакова Пущин оставил ночевать у себя.
