— «Улики ворам томским казакам в их воровстве», — начал Щербатый, — «Как был в Томском воевода Федор Бабарыкин, а с ним был в товарищах Таврило Хрипунов, и томский сын боярский Иван Пущин, да казаки Ивашко Володимирец с товарыщи, стакався с меншим воеводой с Гаврилом Хрипуновым, воеводе Федору Бабарыкину от государевых дел отказали и дощаник его, Федоров, с животами и запасом разграбили. И за то воровствов Тобольск при боярине при князь Иване Семеновиче Куракине ис Томсково многие иманы и в Тобольском за то кнутьем биты…»
— Иван Пущин — отец Федора Пущина? — спросил Трубецкой.
— Верно, Алексей Никитович, отец его, яблоко от яблони недалеко падает! А Ивашко Володимировец и ныне опять среди главных заводчиков бунта!.. — сказал Щербатый и продолжил чтение:
— «Как был в Томском воевода князь Офонасий Гагарин, и при нем, князь Офонасье, томские казаки Агейко Чижев с товарыщи пятьдесят человек ис Томсково к Руси бегали, поймав государево денежное и хлебное жалованье. А побежали было на Волгу воровать. И их воров, томских казаков, государевы люди по Лаишевым поимали, и в тюрме два года в Казани сидели, и пытаны не однажды. И с пытки говорили, что было им на Волге воровать. А бегучи к Русе на дороге многих торговых людей грабили. И по государеву указу за то воровство в Казане пытав их и бив кнутьем назад в Сибирь в Томской присланы. И то их томских казаков воровство».
— Чижов Агейко, помню, был средь челобитчиков недавних! — сказал Трубецкой.
— Был… А ныне по моей отписке сидит в тюрьме в Тобольске.
— «…Да как был в Томском воевода князь Иван Иванович Ромодановский, и томские казаки Ивашко Володимировец, Кузка Мухоплев с братьею, Сенька Белоусов, Аничка Власов, Завьялко Федотов с товарыщи заворовали, перед приказом собрався скопом и с заговором князь Ивана Ромадановского безщестили всяко, безщесною лаею лаяли, и лаяв из города вышли з большим шумом, и тюремного сторожа от тюремных дверей отбили, и сами силно многие в тюрму входили. И заворовав самоволством семьдесят человек, поехав их к Москве бить челом государю затейными ложными челобитными, взяв под городом дощаник государев и розграбя государевы хлебные запасы на Усть Томи реки, и тот государев дощаник покинули на пустом плесе, и тот дощаник пропал. И за то воровство, за грабеж по государеву указу велено их бить кнутом и государев запас на них доправить назад и за дощаник…
Да как по государеву указу посылан был воевода Яков Тухачевский с ратными людьми на государевых непослушников на киргизских людей войною, и томские служилые люди Куска Мухоплев да Сенька Белоусов с товарыщи заворовали, воеводу Якова Тухачевского середи степи покинули и, иногородних служилых людей подговоря, назад в Томский воротились, государю служить не похотели. И за то их воровство в Томском по государеву указу тритцать человек кнутьем бито…»
— Ладно, довольно! — прервал чтение Щербатого Трубецкой. — Видно, правда твоя, воровство у них в крови!.. Имена-то все те же, что с челобитными приходили и те, что средь заводчиков бунта…
— Да при воеводе Миките Ивановиче Егупове-Черкасском их воровство было, тоже к Русе бежали… А Федька Пущин, будучи с челобитчиками в Москве, подговорил дворовую женку и двух холопов боярских к побегу и увел их в Томск…
— Довольно, говорю! Не опасайся, на тебя опалы не будет, государь повелел все дела по Томску мне вести, и с моего докладу указы пишутся!.. А смутьянов прижмем, чтоб неповадно было! Прижмем! Правда на нашей стороне!
Августа в 4-й день Трубецкой проводил очную ставку Аники Власова и Петра Сабанского.
— Говори имя и с каким делом приехал в Москву? — сурово спросил Власова Трубецкой.
— Аничка Власов я, пеших казаков пятидесятник… Из Томскова пришел с отписками воеводы Михаила Петровича Волынского.
— Был ли ты в городе, когда бунт учинился?
— В Томском никакого бунта не бывало!..
— А воеводе князю Осипу Щербатому от места отказать — это не бунт?
— Воеводе Осипу Ивановичу отказали по великому государеву делу всем город, как един человек!
— Как един?! — усмехнулся Сабанский. — А мы, двадцать человек, в тюрьме год томились за что? Тоже отказали, Осипу Ивановичу?
— За что вас в тюрьме держали, не ведаю…
— Челобитные воровские подписывал ли? — продолжил допрос Трубецкой.
— Подписывал градские челобитные со всем миром…
— Опять со всем миром! — разозлился Трубецкой. — Ужели все до единого руки прикладывали к тем челобитным?
— Не все, иные не прикладывали…
— Сколько тех, кто не захотел рук прикладывать?
— Таких мало, всем городом подписывали…
— Всем городом, всем городом!.. Садись за стол, — кивнул Трубецкой в сторону подьячего, записывавшего расспросные речи, — пиши поименно, кто рук не прикладывал…
— Могу написать токмо тех, кто к последней челобитной рук не прикладывал перед моим отъездом писаной…
— Пиши! — махнул рукой Трубецкой.
Власов сел за стол. Обмакнул гусиное перо в чернильницу и написал сверху листа: «Имена конным казакам, которые с миром не тянут» и ниже стал писать фамилии, то и дело задумываясь.
