Ночью по квартире Анастасии Викторовны разгуливал карлик. Он переваливался как пингвин и бормотал себе под нос. Принюхивался и вертел мордочкой. Совал нос повсюду и вел себя по-хозяйски.
Нашел цепочку и положил в карман.
Маленький зонтик засунул в заплечную котомку.
В коридоре он приметил блестящий предмет, но споткнулся о чей-то тапок и кубарем покатился в угол.
Некоторое время он пролежал в углу, безобразно ругаясь. Потом выполз, не без труда встал на ноги и отправился на кухню. Там он повис на дверце холодильника, как кот, открыл его и начал рыться на полках. Открывал контейнеры и пакеты, все пробовал на вкус. Откусывал от котлет, от брикетов масла и сыра, от яблок и слив, засовывал пальцы в соус и суп, чтобы затем облизать. То, что ему понравилось, он вытащил и разложил на полу. Потом стал отъедаться, так и не закрыв холодильник.
Анастасия Викторовна металась в постели: ей снилось, что она спит, а кто-то бродит в ночи по квартире, шлепает по полу и стучит посудой. Ей было душно и гадко.
Саша лежал на кровати в позе звезды и едва слышно посвистывал носом. Анастасия Викторовна продолжала волноваться во сне, пыталась скинуть его огромную, как бревно, руку. В конце концов она проснулась от жажды. Села в кровати, медленно спустила ноги на пол. И встретилась взглядом со злобным маленьким существом. В ту же секунду Анастасия Викторовна закричала – так, что в соседней квартире алкоголики вышли из спячки. Там, за стеной, обрушилась и покатилась пустая тара.
Когда Саша вскочил и зажег свет, карлика уже не было и в помине.
– Что, что такое? – он тер глаза и зевал.
Анастасия Викторовна сбивчиво объясняла:
– Я видела… черта. Только не подумай, что я сошла с ума. Я его правда видела… Два таких глаза… Два страшных глаза…
Саша осмотрел комнату.
– Где ты его видела? Здесь, что ли?
– Да… Вот тут он сидел. Такой небольшой.
Саша усмехнулся:
– Так. Я сейчас выключу свет и кое-что тебе покажу.
Он щелкнул выключателем. В темноте стали видны два красных огонька: один на DVD-плеере, другой на телевизоре. Две красных точки действительно выглядели зловеще.
– Ну, поняла? – сказал Саша и зевнул. – Я завтра плеер переставлю повыше, чтоб тебе глаза сатаны не мерещились. Спи давай.
Он увлек ее обратно на постель и тут же захрапел. Но Анастасии Викторовне еще долго не удавалось заснуть.
Наконец она задремала и оказалась на детской площадке. На голове у нее была желтая неприятная шапка, колючая и мокрая от снега. Злые дети вокруг почему-то дразнили ее. Тогда она сняла дурацкую шапку и бросила ее в сугроб, подальше. Потом у нее ужасно болела голова, раскалывалась, была полна немыслимого жара… И вдруг Анастасия Викторовна умерла. Она одиноко лежала под простыней в морге детской больницы, в холодном гулком помещении, где иногда раздавалось металлическое бряцанье и странные вздохи. Холод охватывал ее со всех сторон…
А за стеной алкоголики уже начали выяснять отношения: оттуда доносились грозные слова «мудак» и «сучара».[15]
Таня вела Митю в школу: тянула прочь от самых глубоких луж и следила, чтобы он не запачкал штаны. Митя послушно топал рядом и, против обыкновения, не задавал вопросов о курах. Ребенок как будто чувствовал, что ей не хочется разговаривать. А Таня страдала. Вчера она пятнадцать минут курила под крышей, с которой опасно свисала какая-то балка, надеясь, что на этом окончится ее земной путь. Балка, правда, осталась на месте, Таня замерзла и ретировалась ни с чем. Дома она продолжила мучиться.
А дело было вот в чем. После того злополучного вечера, когда она предложила Вове подарить ей несмотрение-на-нее-по-утрам, Вова будто бы раздвоился. То он приглашал ее выпить кофе, гладил по голове, а потом все оканчивалось грандиозной постельной сценой[16], то словно бы забывал, что их связывают какие-то отношения, вел себя холодно и жестоко над ней подшучивал. Время от времени он посылал ей загадочные смс, в которых сообщал, что она – холодная женщина-изверг. Очевидно, он ее с кем-то путал. Влюбленная Таня ничего не могла понять. При этом, вне зависимости от фазы, Вова просил ее то отвести Митю к врачу, то сходить на родительское собрание, то купить детских носков. Таня исполняла все в точности и даже начала полагать, будто участвовать в воспитании ребенка – ее прямая обязанность. Митя такому положению дел был только рад.
Решив, что Таня и его сын похожи, Вова периодически с ней консультировался:
– Слушай-ка, объясни мне, почему Митя моет тарелку только за собой, а за мной не хочет? Он что, обнаглел? То есть когда я его прошу – «помой мою тарелку» – он моет. А если не попрошу – никогда. Так и оставляет грязную в раковине, блин.
Таня на секунду задумывалась и отвечала:
– Просто он очень четко разделяет себя и других людей. Он выстраивает границы между собой и миром. Иначе этот мир так… надвинется, что с ним невозможно будет справляться!
– Понятно, – скептически хмыкал Вова.
