И вот в коричневом пиджачке, аккуратный, смущенный, предпочитая десять раз стушеваться, чем обратить на себя внимание, Малышкин жмется в многолюдстве где-нибудь в углу — милый, застенчивый студент с такой стеснительной душой. Но в себя не так-то легко он пускает. Мало побыть с ним в доброй компании, мало: пожалуйста, хохоток, историйки, тосты, шумный пробег по клавишам рояля, можно и потанцевать — отчего же? Но душа Малышкина замкнута. В душу к себе можно пустить только проверенного человека, мало с ним выпить, с ним нужно съесть пуд соли. В душе — целомудрие, творческая напряженность, неудовлетворенность собой. Взыскующий писатель: как мыслишь? Как относишься к трудному и всенародному делу писательства? На любителей литературной поживы Малышкин набрасывается с яростью поистине клокочущего темперамента.
— Ведь это же дрянь, дрянь! Извините‑с, прямо так и скажу в лицо, что дрянь! — Он носится по комнате и словно отталкивается от стены к стене. Он не переносит фальши, конъюнктурных оценок, групповых делишек. — Речь идет о литературе, о ли-те-ра-ту-ре! — скандирует он, замедляя свою обычную скороговорку. — Народ будет читать наши книги, народ. — Он становится вдруг грустным и машет рукой. — Не то мы пишем. Не так. И я не так пишу.
Его писательская комната тоже походит на студенческую. Ничего лишнего, никаких украшений. Пианино, книжки стопками; книжки в дешевом мосдревовском шкафчике, но, извините, уж книжечка к книжечке: плохих авторов Малышкин в свой книжный шкаф не пустит.
Взыскательный мастер, Малышкин ищет вместе с тем все живое, настоящее, неутомимо правит рукописи молодых, ободряет, проталкивает. Он радуется чужому успеху. Успех, приобретенный талантом, трудом, вызывает в нем сочувствие, уважение. Он сам будет шумно расхваливать всюду:
— Прочтите, непременно прочтите. Получите удовольствие. Здо́рово... знаете, по-настоящему!
Но чужую удачу он воспринимает и как укор самому себе. Утром снова полетят перечеркнутые страницы, опять будет крошиться карандаш — он пишет карандашом, — еще одна продольная морщинка ляжет на его лбу, еще одна седая нить преждевременно протянется в его волосах. Его честолюбие — честолюбие писателя, для которого литература не только профессия, но и цель, смысл жизни. Написанная ложь тебя же оболжет. Наловчившаяся в профессиональной бойкости рука тебя же самого ударит. В литературе — без шуток: на даровщинку не проживешь. Читатель — огромный, новый, жадный, требовательный, чуткий к правде. Его не обманешь. Очередная работа Малышкина мучительно, на годы, затягивается. Не потому, что он мало работает, а потому, что он строг к себе. Я помню Малышкина над фолиантами газетных подшивок: он должен был целиком войти в жизнь, быт, труд людей в первой пятилетке, — он писал «Люди из захолустья».
АЛЕКСАНДР МАЛЫШКИН
Литературное отрочество эпохи «Падения Даира» давно кончилось. Пришла зрелость. Но насколько Малышкин собран был в себе, в творческом своем осознании, настолько он был неорганизован, несобран в быту. Не удавались ему обычные дела. То он насадит вокруг своей дачи цветы; у всех цветы как цветы, а у Малышкина какие-то редкие перышки, но ничего, он рад и им, похваливает, даже соберет букетик — галантный кавалер — для какой-нибудь дачной посетительницы; то на бильярде у всех удар как удар, а у него кикс да кикс, но зато если уж загонит шар в лузу, то радуется по-детски, танцует, похохатывает: «Хе‑хе! Видали наших! Вот теперь я развернусь, покажу, как играть!» То привяжется к нему какая-нибудь чистокровная дворняга, которую он примет за чистокровную овчарку.
— Ну что же, — скажет он не огорченно, — собака как собака... зато чертовски умна.
В пижамке, в сандалиях, он вдруг появится с подношением — чахлым букетиком со своих цветников или с десятком ягод клубники на кленовом листочке.
— И цвела как будто хорошо, а все пустоцветы. Отчего бы это? — искренне сокрушается он. — А я думал, варенья наварим. Хе-хе!
Тысячи полюбивших Малышкина читателей следили, книга за книгой, за его растущим, все более строгим и взыскательным к себе писательским талантом. Только книг этих было не много. Не успел Малышкин написать главного. Он был весь в будущем, в точном смысле этих слов: весь в будущем! Ему дано было писательское зрение и та внутренняя совестливость, которая определяет истинный талант. Малышкин был большой надеждой нашей литературы. Он выполнил в полной мере назначение писателя, оставив книги, к которым еще не раз обратятся в будущем, когда захотят прочесть честные и правдивые страницы об эпохе великих, трудных дел и великой и прекрасной борьбы.
Незадолго до смерти Малышкина посланный принес мне на дачу огромный конверт, в каком пересылают обычно рукописи; в самой его глубине лежала маленькая записочка Малышкина:
«Не выберете ли вы до 9 час. свободной минутки — навестить подыхающего Малышкина».
Это было в июне 1938 года. В августе его не стало.