На протяжении ряда лет Николай Дмитриевич дарил меня дружбой старшего, вернее старейшего, писателя. Я всегда радовался мысли, что он живет, и его долголетие было поистине добрым даром судьбы для нашей советской литературы. Дар этот заключался в преемственности лучших традиций прошлого. При Телешове невозможно было говорить неуважительно о ком-либо из писателей, хотя бы по размерам дарования и скромного. В своих воспоминаниях старого писателя Телешов отдал дань не только прославленным именам, но и писателям забытым, писателям из народа, судьба которых редко была благополучной. В большинстве случаев это были страстотерпцы, люди, глубоко влюбленные в литературу, но не сумевшие сами занять в ней заметное место. К таким писателям Телешов относился с не меньшим уважением, чем даже к самым прославленным именам: это был именно тот писательский гуманизм, которым отличался особенно Чехов.
Военной холодной зимой 1942 года в редакцию газеты «Известия», в которой тогда я работал, поднялся высокий, несколько иконописного вида, старик. Вахтер, предупредивший снизу о приходе посетителя, так и сказал по своему разумению: «Какой-то старый писатель». Между следовавшими одна за другой воздушными тревогами Телешов выбрал время, чтобы разыскать меня в суровой, наполовину опустевшей Москве. Мы оба были рады встрече, но оказалось, что Телешов разыскал меня и по непосредственному писательскому делу. В его руке была папка с воспоминаниями, над которыми старый писатель работал в своей холодной, тоже полуопустевшей квартире. Это была начальная рукопись впоследствии ставшей популярной книги Телешова «Записки писателя». Время для литературы было трудное, сами записки казались несвоевременными, да и не очень охотно вообще печатали у нас в ту пору мемуарную литературу.
— Знаете, — сказал Телешов своим несколько глухим голосом, — ведь если я обо всем этом не напишу, то уж никто не напишет... так и пропадет многое для будущих поколений. А я ведь видел Тургенева и Островского, слышал Достоевского, дружил с Чеховым, свои вещи читали у меня в доме Горький и Леонид Андреев... разве имею я право не записать все это? Вот и борюсь со слабостью, побуждаю себя, пишу каждый день хоть по нескольку строк.
Я невольно посмотрел на его руку, и меня поразили ее почти дочерна прокопченные пальцы. Телешов заметил мой взгляд и усмехнулся:
— Дом наш не отапливается, топлю печурку, а истопник я неважный.
Он отогрелся стаканом чая, вид редакционной комнаты пробудил в нем воспоминания о мирных годах литературы, и Николай Дмитриевич сказал вдруг:
— Победим! Победим — и литература у нас будет новая, отличная, вот посмотрите. Я вот, — добавил он, — ни на какие блага в мире не променял бы звание писателя. Сколько замечательных людей я встретил на своем веку как писатель и как они помогали мне жить!
Он оставил у меня папку со своей несвоевременной рукописью, и я в тот же вечер, под удары зенитных орудий, отбивавших очередной воздушный налет, вернулся в тот мир, который казался тогда чуть ли не навсегда отодвинутым... Все было в этом мире — и молодость передового писателя, и строгие заветы Чехова быть ближе к народной жизни, и музыка Рахманинова, и голос Шаляпина. Телешов словно утверждал непреходящие ценности, напоминая о том, что войне не дано уничтожить русскую культуру, какие бы испытания ни пришлись на долю нашего народа. И можно было почувствовать, что старый писатель брался за перо не только по привычке, а и потому, что считал это своим посильным участием в общей борьбе, твердо веря, что придет время — пригодятся и его скромные записи.
Моя память не сохранила, что я попытался помочь Телешову в деле устройства его книги, но, судя по одному из его писем ко мне, видимо, это было так.
«Пользуясь Вашим предложением, я передаю Вам рукопись «Записки писателя». В ней около 10 листов. Заглавие можно изменить на любое иное. Пробовал называть но-разному, но все как-то не то. Но дело не в заглавии... В литературе я работаю уже 55 лет. За мною — основание «Среды», за мною начало сборников «Знаний», за мною Книгоиздательство писателей. Мне уже 73 года, и мне надо поторопиться с моими записками. Без меня о многом рассказать будет некому. А я все время добавляю к своим статьям страницы и строчки и даже главы. Ведь для моей жизни остались цифры только однозначные, а не двойные».
Письма Телешова, а их у меня не мало, написаны до последнего года его жизни столь прямым, твердым почерком, что никогда не почувствуешь в них старческую руку. Письма Телешова — это тоже своего рода записки писателя, он писал их всегда, когда что-либо волновало его, писал с аккуратнейшей неукоснительностью, если хотел по какому-либо поводу выразить свои чувства.
Н. Д. ТЕЛЕШОВ