Его привычки трогательны и наивны, но у него нет, например, своего постоянного места за столом или покойного кресла: то закусит он где-то на уголке обеденного стола, то с аппетитом расстелет газету на письменном своем столе, отодвинув папки с материалами и рукописями, — делу — время, а потехе — час, — пересыпает дружескую беседу матросскими словечками, прибаутками и слушает, слушает... Он любит слушать, по-детски восхищаясь образностью или складностью речи, трогательно удивляясь каждой новой для него подробности, затягивая беседу за полночь, вне времени, даже довольный очередным беспорядком с точки зрения домашних и единственно близким ему порядком. А особенно если это застольная беседа, — тогда часовые стрелки могут вращаться сколько им угодно, и растроганный Силыч от всего сердца скажет: «Ах, друг, ну до чего же хорошо!» — готовый дружбы ради на все, что бы у него ни попросили.
А. С. НОВИКОВ-ПРИБОЙ
На каждом корабле в плавании найдется какая-нибудь книга Новикова-Прибоя. Долгие годы предстоит ему еще плавать по всем морям и побывать во всех широтах, а разве это не счастливая писательская судьба? Он как бы и не умер, нет, — кажется, что Силыч отправился в очередное странствование, где-то вдыхает он запахи пространств, или охотится на лося (целая длинная эпопея в его жизни), или ушел на корабле с милыми его сердцу советскими моряками и в застольной беседе веселится сам и веселит других — человек с чистым сердцем, с простой душой, впечатлительно открытой всем зовам жизни.
В литературу Малышкин вошел темпераментно, особенный. На его гимнастерке еще как бы сохранились следы гражданской войны. В упрямых черных волосах не было серебряных нитей, которые преждевременно тронули голову Малышкина, когда ему едва минуло сорок лет. Все, чем жила лучшая, передовая молодежь в годы, предшествовавшие революции, все это Малышкин пронес и сохранил в своей душе. Она так и осталась на всю жизнь студенческой, молодой, отзывчивой, поборницей справедливости, необычайно скромной, когда дело касалось Малышкина, напористой, когда дело касалось кого-либо обойденного или несправедливо обиженного. Участник перекопских боев, обожженный гражданской войной, он был женственно нежен, любил Блока и музыку, пугался успеха, который сразу сопутствовал ему в литературе, ощущая литературу как дело ответственное, требующее огромных сил и труда.
Я вспоминаю первое свое знакомство с Малышкиным, тесную квартирку на Плющихе, безбытность его еще не устроенной жизни, свежесть ритмического нагнетения в «Падении Даира» и самого Малышкина — милого, смешливого, трогательно косноязычного, с ореховым отливом в темных глазах, только что готового развернуться, чтобы написать две замечательные взволнованные книги — «Севастополь» и «Люди из захолустья»...
Малышкин музицирует. Он ученически старателен, играя на пианино старинные вальсы или этюды Шопена: он так и требует студенческого окружения или тесной морской семьи где-нибудь в кают-компании. В его герое Шелехове много автобиографических черт — все порывы и несвершения самого Малышкина. Он наигрывает то мечтательно, то бравурно, оглядываясь на собравшихся, любитель дружбы, тесноты и веселья. Он отзывчив на любую шутку, будет оживленно говорить обо всем, но только не о литературе. Тут Малышкин становится сразу серьезен, в его глазах появляется мучительное беспокойство. Утром, наедине, когда он сядет за рабочий свой стол, начнется трудная борьба с фразой, ответственная работа писателя, смешком здесь не отделаешься.
Он работает трудно, скупо, перечеркивает целые страницы, недоволен собой. Он безжалостно расправляется со всем, что привнесено, неорганично, подсказано литературщиной. К литературе в ее настоящем значении у Малышкина благоговение. Его не пугает старомодность этого определения. Он сам вырос на лучших образцах литературы и понимает, что значит слово писателя.
— Как, Сашенька, работали сегодня?
— Черт знает что... черт знает что, — путаясь в косноязычной скороговорке, он как бы отмахивается от самого себя, — никуда не годится. Все надо сначала.
Не слишком ли строго? Нет, не слишком строго. Именно так, как может и должен Малышкин. Успех в литературе — это выданный вексель. Надо по нему платить. Позорнее всего оказаться неоплатным должником перед читателем.
— Особенно советская литература! — Малышкин поднимает указательный палец. — Ведь по ней изучать будут нашу эпоху. Попробуй ошибись, хе‑хе!
Но смешок нарочитый, невеселый.
Малышкин застенчив до робости. Если надо пойти куда-нибудь на людное собрание, на какой-нибудь официальный прием — голос Малышкина по телефону: шумный, сразу тысяча слов, словесный ливень, к которому надо привыкнуть, чтобы разобраться:
— Знаете, я за вами зайду... а то окажусь вдруг один, кругом незнакомые, куда себя девать... хе‑хе!