Вспомним, что «Виринея» определила собой огромную тему советской литературы — о передовой русской женщине, поднявшейся из самых низов и своей волей и способностями как бы перечеркнувшей историю женской доли в прошлом; в этом смысле была некоторая перекличка между драматическим образом Виринеи и, скажем, Катерины из «Грозы» Островского. Успех «Виринеи» был огромный, но он ничего не изменил для Сейфуллиной в отношении ее критической оценки своих вещей; напротив, успех этот обязывал еще к бо́льшему, и Сейфуллина стала только строже и взыскательнее к себе. Это было не потому, что она боялась снизить завоеванный успех, а потому, что писательское дело предстало теперь перед ней со всей своей требовательностью и пристрастностью: человек большой души, Сейфуллина была не способна ни на какую сделку со своей совестью. Завоеванный однажды успех дает зачастую инерцию успеха последующим средним вещам, а этой инерции Сейфуллина больше всего боялась.
Но к творческим успехам других писателей Сейфуллина относилась с повышенным вниманием. Она любила искать и находить таланты. На тех собраниях, где обсуждались произведения еще не вошедших в литературу писателей, можно было не раз услышать Сейфуллину. Своим четким, хорошо поставленным голосом — когда-то она была даже актрисой на амплуа травести, играя роли мальчишек, — Сейфуллина давала оценки, всегда смелые и определенные. Так же смело и определенно выступала она в тех случаях, когда ее что-нибудь задевало или казалось ей нарушением принципиального отношения к жизни.
Она была принципиальна до строгости, и люди, пошедшие на сделку с совестью, Сейфуллину боялись. Ее слово могло быть острым и беспощадным, и тогда оставалось только дивиться, какой могучий дух заключен в этой слабой и долгие годы болевшей женщине.
В плеяде наших писательниц Сейфуллина всегда была, если можно так выразиться, фланговым, то есть тем, кто первым подставляет плечо, чтобы отразить напор. Ее душевные качества, расположение к людям и забота о них были чрезвычайно велики. Она не жалела сил, когда нужно было кому-нибудь помочь или за кого-нибудь заступиться. Я вспоминаю, какую жесткую отповедь, словами крутыми и решительными, дала она одному литератору, который по малодушию и нравственной слабости заговорил о том, что человек вправе уйти из жизни, когда у него не остается сил жить.
— Послушайте, — сказала Сейфуллина, скандируя каждое слово, — да вы кто и в какое время живете? Декадент вы, что ли, или советский писатель? Тут дел непочатых тьма, двух жизней не хватит, а он такое рассусоливает... стыдно слушать!
Впоследствии, перечитывая первую книгу Сейфуллиной, я нашел строки, определявшие ее отношение к жизни: «У жизни нет пощады мечтам. Но справедлива жестокость ее. Если здорова душа — привыкнешь крепко на земле стоять».
Она воспитывала в себе способность крепко стоять на земле. Действенное начало было в такой степени свойственно Сейфуллиной, что в 1942 году, не приспособленная к трудностям походной жизни, она по своей инициативе поехала на фронт, на передовые позиции, и, вероятно, не остановилась бы ни перед каким выражением силы своего духа. В доме отдыха на Оке она по своей же инициативе вынудила летчика взять ее в полет на открытом самолете, и он проделал вместе с ней не одну мертвую петлю, которая закружила бы любого, но Сейфуллина вышла из самолета гордая и счастливая, что выдержала испытание.
Писательский труд — это труд непрерывный, на протяжении всей жизни. Сейфуллиной не удалось в полной мере выразить себя в своих книгах: она написала их мало. И следует сказать, что она всегда страдала оттого, что мало написала и не сделала всего, что могла бы по своим способностям сделать. Скромность ее на этот счет была удивительная. Как-то она попросила у меня мою новую книгу, добавив тут же, что стала писать рецензии. У меня не оказалось сразу экземпляра под рукой, и я получил вскоре взволнованное и трогательное письмо от Сейфуллиной: она хорошо знала, что писателю всегда нелегко послать книгу с внутренним расчетом, что о книге напишут, и была напугана, что я мог именно так понять ее шутливую фразу о «переключении на критику».
«Честное слово, я шутила!.. Ради бога, не сердитесь и пришлите обещанную Вашу книгу с подателем записки. Я второй день то и дело поглядываю на калитку, жду Вашего посланца, а его — все нет и нет!»
Я отнес ей книгу сам на дачу. Сейфуллина сидела одиноко на большом балконе своей какой-то неустроенной и не очень уютной дачи, чем-то напоминавшей и ее личную неустроенную жизнь. Может быть, приходят годы, когда человек начинает стареть и удручается этой печальной неизбежностью. Для того чтобы преодолеть это чувство, нужна полнота творческой работы, которая отвергает традиционные явления старости. Сейфуллиной было уже трудно работать.