«Вот и дожил до 75‑летнего возраста, до глубокой старости, — пишет он мне в одном из писем. — Не могу не считать мою долгую жизнь счастливой, благодаря прекрасным людям, в окружении которых я почти всегда находился, — прекрасных, ярких, талантливых и крупных людей. Много пережито было и огорчений, но милые спутники мои заставляли меня забывать невзгоды».
Книге Телешова «Записки писателя» суждено было узнать широкую популярность. «Записки мои вышли на днях новым изданием — уже восьмым, — писал он мне в 1953 году. — По-прежнему книг этих нет нигде, даже у автора». И я не мог не вспомнить ту трудную военную зиму, когда Телешов писал свою книгу, твердо веря, что в арсенале нашей культуры есть могучее оружие — слово писателя, даже если это только воспоминания о лучших людях прошлого...
Почти в течение полувека Телешов жил в одной и той же квартире на Покровском бульваре. Квартира эта была устаревшая и неудобная, но для него было с ней связано столь многое, что он не захотел воспользоваться ни одной возможностью переменить ее. Здесь, в этой полутемной комнате флигелька во дворе, играл на рояле Рахманинов, здесь пел Шаляпин, нежно любивший Телешова, здесь за столом сидели Леонид Андреев, Иван Бунин, Серафимович, и мне кажется, жилище это было дорого Телешову не только по воспоминаниям: с ним была связана пора становления целого ряда писателей, а судьбы писателей всегда тревожили Телешова, он всегда ратовал за широкое признание писателя, если это был подлинный деятель литературы.
«Мне всегда вспоминается Мамин-Сибиряк, которого наградили почетным званием академика, когда он был уже без памяти и дня через два умер, так и не узнав этой новости», — пишет Телешов в одном из писем, адресуя эти слова горечи к тем, кто не умеет ценить писателя при его жизни. Телешов всегда болезненно относился к оценке писателя, считая — по глубокому личному опыту, по деятельности «Среды», которую он возглавлял, — что своевременная оценка писателя — залог развития литературы.
В одну из сред — именно в память «Среды» к этому дню и приспособили — в небольшом кругу близких и друзей отмечался день рождения Телешова. Ему было уже много лет — за восемьдесят пять. Все еще подтянутый, хотя годы и порядком сгорбили его, отняли слух, Телешов вышел к праздничному столу. Он был бодр и радовался друзьям, круг которых столь поредел к концу его жизни. Умерли Горький, Серафимович, Шаляпин, Рахманинов, незадолго до этого вечера умер Иван Бунин. Судьба Бунина всегда волновала Телешова: он сделал немало для того, чтобы побудить Бунина вернуться, почти добился этого и горько был разочарован, когда это не случилось.
— Писатель должен жить со своим народом и умереть на своей родине... только так и никак не иначе.
Он всегда говорил это, когда речь заходила о Бунине.
В этот день рождения Телешова, по старым традициям «Среды», Николай Дмитриевич сам должен был читать отрывки из своих, еще не напечатанных и лишь недавно написанных воспоминаний. Он сел на свое место, надел очки и тихим голосом, как это свойственно людям с ослабевшим слухом, стал читать воспоминания о театральной Москве. Каждый раз, когда речь заходила о Шаляпине, Неждановой или Рахманинове, вступали голос или музыка тех, о ком вспоминал Телешов: радиола через адаптер передавала пластинки, и тогда казалось, что здесь, на очередной «Среде», присутствуют те, кто были спутниками жизни Телешова...
Кажется, это была последняя «Среда» у Телешова, и все те, кто побывал здесь в этот раз, как бы унесли с собой видение того глубокого и блестящего прошлого, в котором Николай Дмитриевич был не только своим человеком, но и одним из его организаторов.
Обращаясь к общественной деятельности Телешова, поражаешься его неутомимости: он участвовал почти в любом начинании, когда дело касалось помощи литератору или печатникам, и участвовал широко, не пропустив ни одного случая послужить делу литературы. Письма писателей к нему всегда любовны, как любовны и надписи на фотографиях, которые дарили «Митричу», скромному и глубоко душевному человеку. Душевность — это тоже составная часть тех качеств, без которых не может быть полон и внутренне закончен образ писателя. Телешов всегда огорчался, когда встречался с потерей этого качества в том или ином литераторе. Сам он был внимателен к людям в высшей степени. Наша писательская общественность несколько раз отмечала вехи его долголетней жизни. Много организаций и отдельных лиц поздравляли его, и неизменно Телешов садился за свой стол, чтобы ответить благодарностью каждому, именно каждому, с той аккуратностью, какая отличает не только воспитанного, но и глубоко чувствующего человека.
Но годы шли, и все неизбежнее приходилось подчиняться времени.
«Вот Союз писателей хочет 11 ноября отметить мое 85‑летие. А я не знаю, как буду себя чувствовать. Очень я стал плох. Постараюсь подтянуться к этому дню».