В 1931 году, приехав на Дальний Восток, я узнал, что во Владивостоке находится Пришвин. Я разыскал его. В большой сумрачной комнате, предоставленной кем-то в распоряжение Пришвина, лежали на столе патроны, дробовница, рукописи, фотопленка, кассеты... Пришвин увлекался фотографией. Он снимал в заповедниках телеобъективом енотов и пятнистых оленей и по-детски радовался удачным снимкам. В этом большом бородатом человеке, в котором меньше всего было простоты, хранилось, однако, много милой и непосредственной детскости. Он умел восхищаться и удивляться даже простым вещам, иногда с опозданием узнанным им; и в его восхищении никогда не было ничего поддельного и искусственного. Он увлекался с молодым пылом то фотографией, которой отлично овладел, то искусством водить автомашину. И можно было поразиться, как семидесятилетний старик, днем хорошо поработав за письменным столом, выходил студеным зимним вечером во двор, заводил ручкой — что всегда требует больших физических усилий — машину и ездил на ней по ночным зимним улицам Москвы, радуясь своему умению заводить мотор в зимних условиях и водить машину по обледенелым мостовым.
В этом отношении он никогда не уставал учиться новому и каждый раз восхищался по-новому какому-то очередному для себя открытию. Он был неутомимым ходоком по жизни, и на Дальнем Востоке, куда бы я ни приезжал, всюду опережал меня Пришвин. Я приехал на рыбные промыслы острова Попова — Пришвин был уже здесь. Я приехал в заповедник пятнистых оленей на полуострове Сидими — Пришвин был уже там. В глубоководной бухте Разбойник, сидя за обеденным столом у директора шримсового[3] заводика, я увидел в окно, как по заливу движется лодочка. Полчаса спустя из лодки, довольный, что преодолел на ней глубокий залив, вышел Пришвин, и я не удивился, увидев его, а только сказал: «На этот раз я опередил вас, Михаил Михайлович», — но оказалось, что Пришвин успел уже побывать не на одном таком заводике... Здесь, на Дальнем Востоке, Пришвин нашел краски и музыку для одной своей сложнейшей, необыкновенной по чувству природы вещи — «Женьшень».
Книги Пришвина, удивительные по свежести, во все годы его жизни, вплоть до его восьмидесятилетия, отличает не только любовь к природе. Природу в русской классической литературе любили и живописали и Сергей Аксаков и Тургенев. Но пример такого органического слияния с природой, как это чувствуешь в книгах Пришвина, не сразу подберешь. В своих художнических скитаниях Пришвин никогда не приведет читателя в места, где спутник мог бы испытать разочарование. Напротив, по мере того как углубляешься с Пришвиным, все гармоничнее становятся эти места, все поэтичнее по своему очарованию. Можно по справедливости сказать, что Михаил Михайлович Пришвин принадлежал к числу тех счастливых людей, для которых возраст — только скучная дань биографии. В душе же люди такого порядка всегда неутомимы в своем творческом действии.
Мне привелось присутствовать на чествовании Пришвина и в день его семидесятипятилетия и пять лет спустя — в день его восьмидесятилетия. Конечно, это был уже старый человек, но когда в его честь хор вологодских кружевниц с коклюшками, какими плетут кружева, в руках исполнил несколько песен, Пришвин, умиленный, сказал:
— Вот ведь как получается... я всю жизнь собирал это по крупицам, а теперь вы мне сразу все привезли, прямо даже не умею сказать, как я счастлив.
Он выразил это с обычной для него речевой дремучестью, но простые женщины с задушевностью поняли смысл речи старого писателя.
В мои руки попали как-то аккуратные тетрадочки зеленого цвета, в которых С. Т. Аксаков собственноручно вел счет убитой им дичи и которые, несомненно, сыграли свою роль для «Записок ружейного охотника». В одной графе я прочел слово «Гоголь» и, не разобравшись как следует в записи, рассказал об этих тетрадочках Пришвину и выразил предположение, что вместе с Аксаковым охотился и Гоголь. Михаил Михайлович ничего не ответил, но позднее подарил мне свою книжку охотничьих рассказов «Смертный пробег» с весьма ехидной надписью: «На память о птице Гоголь». В записи С. Т. Аксакова, разумеется, значился убитый им селезень из породы уток-нырков.